Алекса Корр – Назад в прошлое (страница 6)
Первые Христовы «целовальники», прикладываясь к кресту, разнесли на своих губах краску и незапекшуюся, куриную кровь. Кто-то сделал замечание Анюте:
— Гражданочка, посмотрись в зеркальце, краска по губам размазана, вытри.
— Не вытру! Это кровь Христова! Сподобилась!.. Удостоилась. Первая сподобилась…
И понеслось по церкви:
— Чудо господне, чудо!
— Из креста кровь пошла!
— Из ножек, из-под гвоздиков…
— Вот они, страсти господни!..
— Что предвещаешь, милостивый Христе?..
И понеслось, и понеслось…
Сначала слух по церкви. Дальше — больше. Прошел слух по всему району.
Перинин задержался еще на недельку. Надо было сделать добавления в росписях, слегка прикрыть наготу пьяного Ноя и Марии Египетской. И в это, следующее, воскресенье случилось чрезвычайное происшествие, явившееся совершенной неожиданностью для попа и прихожан. Невзирая на то что воскресенье было обычное, к церкви отовсюду потянулись толпы молящихся и праздно любопытствующих.
Староста выглянул в окно: за оградой — несколько грузовых машин. Церковь переполнена. Невошедшие теснились на паперти и толпились на улице.
Староста обрадованно доложил попу:
— Будет доходец изрядный… Одним этим воскресеньем мы оправдаем весь расход по реставрации церкви.
— Так-то так, но я что-то начинаю беспокоиться, — сказал поп. — Есть предчувствие и опасение, как бы чего не вышло. Хорошо, что не от меня исходят слухи о чуде. Да и ты не смей болтать об этом. А народ? Что ж, пусть говорит. Не наше дело православным на язык наступать. И сказано: глас народа — глас божий. Многонько понаехало, многонько, — дивился поп и не очень уверенно начал литургию.
Литургия не есть предмет для описания. Стоило бы подробней рассказать о происшествии с последствиями, но пусть этим делом занимается следователь, так как реставрированный Перининым крест наделал немало хлопот органам юстиции.
Если рассказать об этом происшествии в «чистом виде», как было, как хлынула толпа к лобзанию креста, как старушка Фекла и охнуть не успела — была раздавлена и как потом из церкви выносили изувеченных давкой, складывали их на трехтонку и отвозили в больницу, — все это получилось бы натурально. Но, робея перед критикой, автор не хочет подвергаться разносу за «натурализм» и потому предоставляет возможность читателю домыслить, как это происходило в размалеванных стенах каменной церкви. Тут и «чудотворный» крест не помог, ибо под напором густой толпы он был повергнут под ноги. Попа прижали к иконостасу. Испуганный и припертый, он не мог подать обычного голоса, а только шептал бледными, помертвевшими губами:
— Изыдите, оглашении, оглашении, изыдите!..
Но «изыдти» было невозможно. Скованные железом двери, открывавшиеся внутрь, захлопнулись. Толпа качнулась от иконостаса к выходу. Притиснутые к дверям взревели. И тогда люди догадались нарушить «святое» правило, отхлынули и прорвались через «царские врата» в алтарь, стали прыгать на широкие подоконники, на престол, на жертвенник, хватались за решетки в окнах, но решетки были незыблемы.
Обедня испорчена, как никогда. Поп не сумел ее довести до конца, да и никто не видел в этом надобности.
На место происшествия явились представители местной власти и констатировали вышеизложенное…
В тот же день, не дожидаясь развязки, Галактион Перинин поспешно складывал в чемодан свои пожитки. До отхода поезда оставалось четыре часа. «Как бы успеть, пока не прицепились ко мне, а ведь могут! Не хочу, даже свидетелем быть не хочу», — думал он, позабыв обо всем на свете, кроме того, что произошло в этот день.
— Н-да, вот это да! — не без робости в голосе говорил Галактион, расставаясь с Анютой. — Кто бы мог подумать, что люди напрут так неорганизованно. Стены еле выдержали! Шутка ли, одна старушка задавлена, скончалась, а сколько изувечено! Черт знает что такое! Это не баран начихал, это тебе не козья рожа!..
Галактион выглянул в окно.
На улице под конвоем, закинув руки за спину, крупно шагал отец Александр.
В эту минуту Перинин почувствовал себя неважно. Грузно опустился на диван, сказал:
— Есть примета — перед уходом или отъездом для счастливого пути полагается посидеть. Анна Борисовна, не поминайте меня лихом. Налейте еще стаканчик сливянки.
Выпил, повеселел. Потом задумался и, осененный поэтическим настроением, попросил у хозяйки альбом с фотографиями и написал:
Анюта прочла и зарыдала.
Печальным событием закончилась практика не с той ноги вступившего в жизнь Галактиона Перинина. Отзыва он, разумеется, не добивался.
Но за подписью заведующего райотделом культуры последовал подробный «сигнал» в институт.
Дело, конечно, ясное, поэтому осталось добавить немного.
Священника допросили и, не найдя в его поступке злого умысла, выпустили.
Напрасно Перинин тщательно и «научно» готовился к отпору и самозащите. Не понадобилось. Факты — упрямая вещь.
В канцелярии ему выдали выписку из протокола заседания ученого совета:
«На основании проверенных данных студента 3-го курса Г. Перинина исключить, как не оправдавшего доверия в период летней практики, занимавшегося в рваческих целях явно недопустимой, идеологически вредной халтурой, выразившейся при исполнении им частного заказа по реставрации действующей церкви, с уклоном махрового мракобесия и с расчетом дурного влияния на верующих…
Выписка верна: секретарь М. С. Чернова».
Прочел. Задумался.
«Что ж… У меня вся жизнь впереди. Есть время исправиться, доказать… А если обжаловать?.. Пустое дело — не поможет. Понимаю. Вполне понимаю… Кабы не эти гвозди, черт их побери! Может быть, и не было бы такого решения… Проклятые гвозди! Загвоздка получилась…»
— Товарищ секретарша, заодно возвратите мне аттестат зрелости и метрическую справку. Где-нибудь они пригодятся.
…С тех пор как мы оставили в кафе «Уют» за одним столиком двух художников, разными путями входящих в жизнь и искусство, прошло не так много времени.
Но и за это короткое время молодой художник Звенисельский, как и следовало ожидать, устроился в районе. Работы было вдосталь: и в школе с учениками, и в клубе, и в кружке живописи и лепки. Люди в районе оказались добрые и приветливые, прямые и не склочные, жизнерадостные, умеющие преодолевать невзгоды — одним словом, во всех отношениях хорошие люди.
Работа общественная, заботы о личном благоустройстве, думы о женитьбе, переписка с друзьями, этюды и зарисовки заполняли все время. Звенисельский едва-едва однажды выкроил свободный выходной день для того, чтобы сходить в церковь, полюбопытствовать, что там натворил Перинин, угождая вкусам щедрого пастыря церкви.
Пришел к концу обедни. Посмотрел настенные росписи, на аляповатых библейских типов, на всю халтурную мазню и мысленно представил себе Перинина стоящим на лестнице-стремянке с папиросой в зубах, малюющего ветхозаветные сцены.
И засмеялся Звенисельский.
— Какая несусветная чушь и дикость! — сорвалось у него с языка. — Ему бы балаганы да карусели расписывать. И есть еще люди, молятся, взирая на эту халтурную клоунаду небожителей, «созданных» Перининым. Боже ты разнесчастный! Сколько на твоих угодников краски испорчено, сколько в то лето Перининым водки выпито! Какой срам, какое еще бытует невежество — чтобы почитать за святость все это… Да хоть бы художество было, а то ведь сплошное убожество!
Звенисельский дождался, пока жидкая толпа не вышла из церкви.
Встретился на паперти с попом.
— Гражданин служитель культа, разрешите спросить вас, я местный художник, зашел посмотреть, извините за выражение, на… «труды» Галактиона Перинина.
— Приятель? Друг ваш?.. — сердито перебил поп Звенисельского.
— Я бы не сказал…
— Злой гений, Иуда Искариотский, вот кто ваш Перинин. Я его имени слышать не хочу… Это он захотел из меня расстригу сделать, да не судил бог. Жду перевода в другую паству. Вера упала! Вы видите, сколько сегодня было в храме людей? Горсть, одна горсть! А раньше — теснота!.. От алтаря до паперти — народ… Вот что натворил, лукавый бес, ваш Перинин-Постелин, черт его побери!..
Тогда Звенисельский спросил попа: