Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 337)

– Оружие к бою, – приказал Ярема. — Здесь пахнет засадой.

Северин потянул воздух ноздрями, но никого не почувствовал. Только миазмы мертвого города.

В башне гулял сквозняк. В отличие от другой лестницы Буды, ступени здесь не пришлись порохом или мусором. Малыш шел первым с пистолетом наготове, следом поднимался Игнат с двумя револьверами, запирал троицу Чернововк. Лишь несколько десятков шагов отделяли от таинственного Рахмана.

Подгнившие ступеньки поскрипывают. Первый, второй этаж...

Страха нет. Северин лишился его вместе с женой.

Дверь повсюду закрыта. Третий этаж...

Сверху доносится теплый воздух и запахи – свечного воска, свежих трав и чего-то приторного.

Последний этаж. Будь что будет!

Из приоткрытой двери струится свет, который они видели с площади.

— Войдите, господа.

Сироманцы обмениваются быстрыми взглядами, и за знаком Ярового бросаются внутрь.

Зал есаул заставлен свечами, от которых тепло, несмотря на ночную прохладу, несется сквозь распахнутые окна. Стены покрыты пента- и гексаграммами, сигилами, латинскими заклятиями, северными рунами, татарской вязью и еврейскими инкрипциями; пол завален кипами гримуаров, книг, свитков, списанных от руки бумаг; поверхность стола разделена между тремя одинаковыми меловыми знаками, обрамленными спиралью и черными свечами — в центре каждой лежит знакомое...

— Приветствую вас, рыцари проклятого ордена.

Все трое подняли оружие. Рахман хлопнул в ладоши, огоньки свечей наклонились, и Северин почувствовал, что не может шевельнуться. Тело его застыло, налилось холодным весом, ноги прицвели: он мог только моргать и дышать.

– Ваша вторая кожа, – длинный палец Рахмана указал на волчий мех. - Совсем свежая. До сих пор пропитана вашей кровью. Теперь вы невозмутимы... Подобно этим остаткам.

Когда он успел раздобыть мех? Как? Неужели только что побывал в их лагере? Но тогда... Савка! Что он сделал с Савкой?

Чернововк почувствовал, как между лопатками скользнула струйка пота.

- Это довольно смешно...

Короткие седые волосы, сквоватая борода. Правая половина лица искажена: спущена кривая глазница с белым киселем внутри, вывернута низдря, приподнятый в юродивом кожу уголок рта — все изуродованные части тянулись к щеке, посреди которой закрутился большой шрам.

— Вас учили, что надо уничтожать свой мех, — говорил низкий, бесцветный голос. – Но никогда не объясняли, почему.

Он двинулся к характерщикам жесткими шагами.

— Сокол в своих многочисленных поисках так и не исследовал это волшебство, — протяжный неприятный скрежет. Смех? — Проклятым повезло, что за две сотни лет они забылись, а предостережение выродилось к глупому предрассудку.

Рахман приблизился вплотную к Яреме и забрал из безвольной руки пистолет.

— Видите ли, пан Яровой, как все обернулось, — он осторожно постучал суковатым пальцем по глазнице шляхтича. – Не стоило смеяться над моим глазом.

Ярема не издал ни звука. Колдун перешел к Игнату.

– Тебя я не знаю, – сказал. – Но твое оружие тоже заберу. Не люблю огнестрельные игрушки. Они не способны меня убить, однако принесли увечье, через которое я должен прятать лицо в тени капюшона.

Рахман забрал оба револьвера. Настал черед последнего пистоля, что он без труда выдернул из закочененной ладони Северина.

– Овва!

Слепой белый глаз зашевелился, словно огромное паучье яйцо, которое вот-вот должно лопнуть.

— Интересно... Это ты убил его. Как все вместе сложилось...

Он покачал головой и вернулся за стол, по дороге бросив все оружие в окно.

— Когда-то я пытался довести заклятие до ума, чтобы полностью овладеть волей пленника, — Рахман указал на магические фигуры на столе. — Но это осталось за пределами моего опыта. Жаль!

Чернововк попытался пошевелиться. Недаром ему вспомнилась Гадра, способная пристегнуть к месту одним только взглядом! Может быть, он ее служащий? Характерник скосил глаза на собратьев — они стояли рядом, словно попрошайни статуи, с протянутыми вперед руками.

— Прошу прощения за мои манеры. Сразу прыгнул к волшебству... Разговор будет длительным, поэтому позвольте должным образом назваться, — колдун приложил ладони к груди и легко поклонился. – Вам я известен как Рахман. В другое время меня знали как Пугача. Сейчас считается, будто я был бестолковым джурой первого характерника Мамая... Но это неправда.

От кривого кожу лицо Рахмана пугало еще сильнее.

– Правда в том, что первого характерника Мамая создал я.

От мой, древний и уважаемый, ведется от ногаев. Наш дом стоял на левом берегу реки Чурук-Су, недалеко от дворца, где отец служил капы-агасы, или большим визирем у хана Герая. И калга, и нуреддин, и муфтий, — словом, весь Бахчисарай от беев до голытьбы уважал отца, но я не смею произносить его имя, потому что опозорил свой род. Впрочем, я забегаю вперед. Рассказать все сначала... Будет непросто. Моя история требует времени, однако времени у нас немало, поэтому, когда почувствуете потребность облегчиться, то не сдерживайтесь, мне запах не мешает.

В конце века, называемом шестнадцатым, бурлили беспокойные, кровавые времена — других в человеческой истории не бывает. Когда кто-то начинает забрасывать о старых добрых временах, то бейте его по морде, плюйте в глаза, вырывайте язык, потому что перед вами стоит лжец или дурак, а таких не жалко. Я посетил много краев и свидетельствовал изломы эпох, поэтому могу заверить: мы, люди, бродим кругами, словно привязанные к столбу лошади. Собираем новые знания, совершенствуем вещи, меняем одежду, убеждаем друг друга, будто лезем к небу и вскоре коснемся звезд, однако никогда не выходим за пределы того круга. Если одному поколению удалось обойти войну, следующее обязательно ее увидит.

Но я снова отвлекся. Давно не говорил столь откровенно... Итак, вернемся к самому началу.

Наше с братом появление потеряло матушку. История стара, как мир: мы родились убийцами. С того момента отцовская жизнь покатилась в пропасть — он любил избранницу до беспамятства, и не женился снова, несмотря на многочисленные соблазнительные предложения, которые могли способствовать его укреплению при дворе; за вечерним бокалом вина повторял, что такой замечательной женщины, какой была мама, нет ни в Крымском ханате, ни за его пределами, и мы верили ему бесспорно, потому что для двух мальчишек папа был обожаемым идолом.

Несмотря на преступление убийства, он любил нас. Потратился на врачей, которые провели спустя первые годы детства, самые опасные и смертельные. Каждый день наведывался, разговаривал, играл с нами, а в те времена родители не пенились с детьми, пока те не могли разговаривать, ездить верхом и стрелять из лука. Отец не предпочитал кому-то, всегда делил внимание поровну — как и следует с двойняшками. Внимательно выглядел в наших личиках черты любимой, чей портрет висел в спальне. Мы с братом часто рассматривали ту картину: карамельная кожа, черный шелк волос, высокие скулы, миндалевидные зеленые глаза, тонкие губы. Мы представляли, какой была мама, как она улыбалась или пела... Отец мог рассказывать о ней часами.

Свободные дни он посвящал досугу с сыновьями. Я любил отдых во внутреннем дворике, у фонтана и гранатового дерева - отец, устроившись на подушках, читал большую книгу сказок, а мы играли на коврах и слушали, постоянно перебивая рассказ вопросами, пока слуги приносили подносы с едой и напитками. Брат мой обожал конные прогулки по городу и упражнения с оружием: уже тогда мы имели разные предпочтения и взгляды на жизнь, хотя росли в одном утробе. Между нами часто вспыхивали драки, которые всегда идут между братьями, но в нашем доме царило согласие... Пока отца не захватило бешенство.

Может, он заметил седину в волосах. Может, услышал о смерти одногодка. Может, досадные мысли о скоротечности времени продолжались его годы. Сидел за обскурантскими опусами, пока не проштудировал всю нашу библиотеку, потом выискивал и покупал новые книги по всему полуострову, пока не исчерпал возможности местных букинистов, после чего заказывал необходимые труды у венецианских купцов, требовавших несусветных денег, но отец платил им, не торгуясь.

Нам пришлось овладеть разными языками, чтобы помогать отцу со всеми этими трактатами и вместе объясниться на сульфурах и меркуриях, малых ключах Соломона и книге ангела Разиэля, трех основных символах и четырех основных элементах, семи металлах и двенадцати процессах... Отец заказал драгоценное алхимическое. Мы проводили опыты — сначала скромные, а со временем все сложнее, пытаясь найти магистериум, великий эликсир, тот самый философский камень, который дарит вечную молодость.

Болезненный замысел овладел нашими сердцами, поглощал все силы и время. В поисках рецепта бессмертия отец месяцами не посещал ханского дворца, отвирался всевозможными болезнями, пока не потерял должность; наши состояния стали таять, и из дома исчезали слуги, к которым мы привыкли, как к родным. Охваченные тягой к величественной цели, мы горели мыслью о бессмертии, азартно искали его ингредиентов, расписывали стены формулами, копались в гримуарах, смешивали смеси и подогревали тигли...

Ни общество сверстников, ни прекрасные юноши, ни лошадиная гонка, ни охота с пирами не интересовали нас, поэтому постепенно приглашения исчезли. Столица о нас позабыла, и только когда мы выходили на улицу за припасами, в спины летели язвительные образы. Отца называли сумасшедшим, погубившим жизнь себе и детям, нас с братом — несчастными сыновьями, потерявшими блестящее будущее. Я чувствовал глубокое отвращение к нашим обидчикам; брат свирепствовал и запоминал каждое оскорбление, клянусь, что однажды вернется в город великим ханом и лично отрежет языки, зажарит и заставит злостов сожрать их, как они жрут шиш-кебабы.