Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 283)
Натура госпожи Яровой изменилась после избрания ее любимого первенца гетманом Украинского государства. Годами Ядвига помогала Якову прокладывать путь политика вплоть до Красного Совета, радовалась каждому его успеху, гордилась сыном... в первые минуты правления приказал уничтожить Серый Орден, чем фактически приговорил к казни собственного деда. Ошеломленная такой изменой, Ядвига с тех пор ни разу не виделась с сыном — игнорировала письма, не принимала приглашений и строго-настрого запретила пускать Якова в стены семейного имения. Чтобы расставить все точки над «i», публично провозгласила, что отказывается от старшего сына. Ах, какой тогда разразился скандал! Как радовались газетчики этой новости! Как долго смаковали, как тщательно перемывали косточки гетманских родственников! Особую перчинку добавляло то, что второй сын госпожи Яровой — рыцарь Серого Ордена, которого обвиняли в покушении на родного брата, но он сбежал из тюрьмы.
Ядвига не обращала внимания на молву. Помощь характерникам стала ее новой целью: она добровольно превратила имение в приют для волчьих рыцарей. Уцелевшие сероманцы находили здесь пристанище — сытое, теплое, безопасное. Все пытались скрываться в Чорткове, пока проклятие разрешало, и между собой госпожу Ярову именовали не иначе как Мамуньо.
Да, такой громкий секрет не мог задержаться в стенах имения, поэтому к госпоже Яровой постоянно наведывались отряды борзых Святого Юрия. Дальше ворота не пошел ни один: божьи воины получали отпор, скрежетали зубами и возвращались к караулке вокруг имения. Неслыханную уступчивость борзых объясняли личным, очень настойчивым вмешательством гетмана, пытавшегося хоть как-то уладить вину перед матерью.
– Мои друзья уже собрались?
– Последним сегодня утром прибыл Катрин мужчина, – Ядвига дернула уголком рта. — Надеюсь, он заставит эту женщину пересмотреть воспитание девочки, потому что, со всем уважением, не вкладывать малыша в такой поздний час до сна есть ненастье...
— Маменька, — взмолился Ярема. — Позволь женщине воспитывать свою дочь, как она считает нужным!
Госпожа Яровая кашлянула, вложив в этот звук все, что она думала о таких методах воспитания.
— С ним прибыли два ваших давних товарища и какой-то альбинос, впервые его вижу, — продолжила Ядвига.
– Альбинос? Интересно, – Ярема хмыкнул.
— Пестрое общество собралось в кабинете Степана. Я распорядилась принести туда немного еды. Уверена, что вы голодны с дороги, — пани Яровая ласково улыбнулась. — Надеюсь, этот ужин разрадует вас после армейского рациона.
– Спасибо, маменька! – Ярема глубоко ей поклонился. – Обязательно зайду, когда мы завершим встречу.
— Я буду почивать. Мы успеем поговорить, мой добрый сын, так что лучше поспите как следует, — Ядвига осторожно провела ладонью по его щеке, чего не делала даже в детстве Яремы. — Вы живы, здоровы, а это главное... Большего мне и не нужно.
Она встала на цыпочках, поцеловала сына в лоб и задробила прочь. Характерник провел сухую мамину фигуру с чувством благодарности, пожелал ей мысленно крепкого здоровья, после чего двинулся по лестнице вверх.
Шаги гулко отражались в пустых коридорах, освещенных керосиновыми лампами. Гостевые комнаты, еще год назад населенные беглецами, опустели. Степан Яровой считал Волчью войну величайшей трагедией Серого Ордена — если бы он только знал, какая судьба внуков Мама впереди!
После гибели отца вход в его кабинет разрешался разве что уборщикам, но Ядвига отменила неприкосновенность и превратила комнату в совещательную. Степан одобрил бы такое решение, сказала госпожа Яровая.
У дверей Ярема остановился и прислушался: изнутри неслись знакомые голоса. Как же он соскучился! Забыв об усталости долгого переезда, шляхтич поправил повязку на пустой глазнице и вошел без стука.
– Вот он! Вот! Вот этот засранец не захотел ехать вместе со мной, – провозгласил Игнат.
– Не занимай! — проревел Малыш вместо приветствия.
Письменный стол подвинули на середину комнаты, и вместо бумаг на нем разложили настоящий пир от госпожи Яровой. Этикетки на откупоренных винных бутылках свидетельствовали о происхождении из самого ценного шкафчика для особых случаев. От огромной тарелки жареных куропаток пахло мясом и специями; этот аромат смешивался с благовониями еще теплого пирога с сыром и зеленью. От разнообразия уженного мяса, маринованной рыбы, засоленных овощей разбегались глаза. Между драгоценной посуды, хрустальных фужеров и серебряных приборов лежали несколько развернутых атласов и свежих газет.
Ярема сглотнул слюну, но не думал о голоде: вокруг, словно в хорошем сне, стояли старые друзья, которых он не видел несколько долгих месяцев. Ему захотелось обнять сразу всех, однако в доступных пределах был только Филипп, за что и попал в загребущие шляхетские объятия.
— Варган, братец! Ох, как от тебя волком отгоняет.
- Поздравления, - прохрипел Олефир, чуть не подавившись куском хлеба.
— Как ты имеешь?
- До сих пор собственный вождь, - Филипп уже выскользнул из объятий и прокашлялся. — Искренне рад видеть тебя, Малыш.
В тихом, дружеском голосе скрывалась боль.
— Красный волк, — Савка охотно занял свободное место и отвлек Яремову внимание.
— И тебе привет, Павлин.
Савка потряс сжатой в кулаке бледной мотанкой, из которой торчала солома.
– Мама говорит привет!
- Ля-ля! Даи, - приказали рядом тоненьким голоском.
Шляхтич отпустил Савку, наклонился и с радостным возгласом протянул руки к крестнице. На самом деле девочку не крестили, что не помешало Яреме чувствовать себя крестным отцом с тех пор, как он впервые взял ее на руки.
Оля сидела за столом в милом платье, принадлежавшем когда-то одной из его сестер. Белый раздел сер от собранной пыли, в нескольких местах темнели свежие пятна. Мамуньо от такого зрелища может ухватить, подумал Ярема.
— Как ты выросла, красавица!
Несколько секунд Оля внимательно присматривалась к нему, узнала, мгновенно забыла о мотанке, расплылась в улыбке и охотно пошла на руки.
– Что! За! Большая! Девочка! Я! Ее! Нет! Узнаю! — На каждом восклицательном знаке Оля слетала под потолок, и комнату наполнил ее радостный визг.
– Я соскучилась, Малыш.
После исчезновения Северина она не улыбалась. Заперлась в себе, молчала, пыталась скрыть свое горе, но Яровой видел, как потеря мужа надколола Катрю. Чувствуя иррациональную вину за ее потерю, Ярема пытался облегчить жизнь характерной, особенно в уходе за младенцем. Остальные сироманцы из их группы тоже не стояли в стороне, но именно Малыш проводил с малышкой больше времени: успокаивал, когда у нее кололо в животике, убаюкивал, когда капризничала, играл, пока мама спала. Это было меньше всего, что он мог сделать для дочери Северина.
Но сегодня Катрины глаза сияли, словно в день свадьбы, а на устах цвела счастливая улыбка.
– И я соскучился, – ответил Ярема.
Оля игриво дернула его за бороду. Яровой забавно высунул язык, и сразу был вознагражден звонким смехом.
– Твоя мама долго пыталась убедить меня, что детям не место на позднем собрании, – сообщила Катя.
Рядом нарисовался Савка.
– Мама! Мама! Мама говорит привет, - он прижал мотанку к уху с павлиньим перышком и закивал: - Да. Ага. Отлично.
Оля снова увидела игрушку.
– Даи-даи, – потянулась к Савке. – Даи!
Ее ловкие пальчатка почти схватили игрушку, но Савка отшатнулся, шмыгнул носом и нахмурился. Пошрамованные руки прижали кривенькую потрепанную мотанку к груди.
- Моя, - Савка отступил на несколько шагов, едва не споткнувшись через стол. – Моя мама!
– Даи, – настаивала Оля. - Даи-даи-даи!
Савка замотал головой так, что павлинье перо чуть не отпало, и выбежал из комнаты.
Оля посмотрела на дверь, поняла, что ляля исчезла, скривила бровки и зашлась обиженным плачем. Ярема попытался ее успокоить, однако старые приемы уже не действовали. Оля оставалась неутешительной, и Катя забрала дочь на руки. Люди правду говорят – чужие дети быстро растут.
- Привет, Малыш.
Яровой вернулся на голос, которого не слышал больше года. Он уже давно не надеялся услышать его снова.
- Братик!
Северин Черновок во плоти. Эней был прав: Щезник состарился как минимум на десять, если не на двадцать лет. Согнутые грызотами плечи, отяжелевшие горем брови, скорбные морщины во главе, тьма в глазах... Но, несмотря ни на что, он был жив.
Ярема обнял друга осторожно — бог знает, как тот плен подействовал на Севериновые кости. От Щезника пахло устаревшей болью и свежей радостью.
— Необычно видеть тебя голомозым, — улыбка удивительно меняла его лицо, словно просматривал тот самый юноша, недавно получивший золотую скобу. – Но от этого не менее радостно.
– Я тоже очень рад видеть тебя живым и здоровым.
- Ого, брат, - Чернововк коснулся рукава его униформы. — Сечевой мундир сидит на тебе не хуже характерного кунтуша.
– Тьфу! Как бабы в церкви, — Игнат допил бокал, судя по румянцу на небритых щеках, далеко не первого. — Еще нижним здесь похвастайтесь!
Единственный из всех, кого не хотелось загребать до груди, поэтому Ярема и не стал.
– Вижу, Эней, ты наслаждаешься коллекционным карпатским вином, – прохладно заметил он.
- Ага, - Бойко покрутил пустую бутылку в руках. - Кисляк. Лучше бы вы вкуснейшие наливочки коллекционировали!
И небрежно бросил бутылку под ноги.
Неделю назад Ярема возвращался с военного совещания в Ничогу. Когда нищий крикнул его, Яровой прошел мимо: он давно не подавал подаяния. Игнату пришлось окликнуть дважды, прежде чем шляхтич обратил внимание на пару сабель за спиной настойчивого бродяги, и через несколько секунд с неприятным удивлением распознал старого друга, похожего на ожившего голема, вылепленного пражскими кабалистами из кизяков. Ярема, тщательно скрывая отвращение от смрадного тела, перемешанного с перегаром, выслушал невероятную повествование о возвращении Щезника, после чего согласился приехать на собрание. От общей дороги к Чорткову шляхтич отделался важными делами, и угрызения совести за ложь не тревожили его.