Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 116)

Это похмелье было значительно хуже предыдущего.

Топоры хлопали по вискам, кошки рвали засохший рот, руки затерпели, а хребет ломило так, словно об него сломали несколько палок. Северин простонал, но стон застрял в глотке. Он усилием открыл глаза и выяснил, что спал на сиденье, прислонившись спиной к стенке, рот действительно заткнут кляпом, а запястья, равно как и лодыжки, надежно скручены веревкой.

Северин покачал головой и сразу пожалел, потому что голова к таким движениям была не готова. Он имел на себе одни штаны — остальные вещи, включая черес, исчезли. Юноша осторожно попытался приподняться и немедленно повалился на бок, забив плечо. Благенький пол, покрытый старым крысиным пометом, заскрежетал.

Не грезится! Он связан в темной пыльной комнате, где пахнет сырым деревом и крысами. Отлетался, голубчик, подумал Северин с каким-то отстраненным спокойствием. Ехал искать Савку, а попался сам. Так мне и надо... Думал о девушке, которой не был нужен; пренебрег предупреждениями старшего опытного брата; считал себя особенным, превыше всех опасностей — такова расплата за глупость.

Он попытался вспомнить: перед пропастью в воспоминаниях плыли Василий, корчма, шинквас и варенуха... Как его похитили? Он не помнил.

Наверное, это было несложно. Нельзя так напиваться! Если теперь ему вообще когда-нибудь представится возможность напиться.

Жив ли Василий? Не причинили ли ему вреда? Или, может, кобзарь работал на похитителя? Что, наконец, Северин знал о нем? Они только раз виделись в Киеве и подавно. Кобзарь казался хорошим парнем, но так безоговорочно доверять ему? Он повел себя опрометчиво.

Мысли перескочили на братьев. Где нынче ватага? Что сказал брат Кремень, когда увидел его бегство? Что подумал брат Эней, когда он не вернулся? Отправились ли они на новые поиски или продолжили главную задачу?

А Чернововк сидит здесь, черт знает, в темном плену.

Пора признать, что отец был прав, — подумал отчужденно Северин. Он — бездарь, который не заслужил своих скоб. Настоящий бездарь. Это даже не обидно. Правду всегда легко принять, если готов к ней.

Орден ничего не потеряет, если младшего Чернововка зарежут здесь, в неизвестном захолустье, в конце концов, он не сделал ничего, чтобы этому помешать — только всячески помог.

Северин полежал, упиваясь собственной беспомощностью, а затем напряг пресс, стиснул зубы, перенес вес на стенку и вернулся в позу, в которой проснулся. Его возня не осталась незамеченной: раздались легкие шаги, дверь заскрипела на ржавых петлях. Огонек свечи резанул похмельные глаза и юноша осторожно покачал головой, чтобы избавиться от слез.

Похититель пристроил табурета, которого принес с собой, уселся, закинув ногу на ногу. Ноги до колена укрывали пыльные сапоги.

– Помнишь меня?

Огонек выхватывал женскую фигуру и светлые волосы, скрученные на затылке в узелок. Остальные терялись в темноте, но это было не нужно — ее голос он узнал.

Северин промычал.

— Не трати труда, — сказала Ярослава Вдовиченко. — Кляп не уберу, потому что прокусишь губу и опрокинешься. Веревки тоже останутся. Если захочется справить потребность, то производи ее под себя. Или попробуй дождаться отца, который уже несется сюда. Он обещал добраться за сутки.

Глаза Северина привыкли, и в неопределенном свете он разглядел лицо крестной матери. Вокруг глаз и рта свили паутину морщины, острым кружевом прорезали лоб. Под глазами набухли темные круги. Северин запомнил ее другой: громкой, молодой, веселой. Теперь углы ее рта опустились, как у человека, проглотившего много бед и давно не знавшего улыбки.

Кто еще, как не предводитель проигравшей Свободной Стаи, мог устроить похищение молодых характерников?

— Буду много говорить. Я долго ни с кем не разговаривала, — Ярослава захрипела и долго откашливалась, как больная. — Так что слушай внимательно, крестник. Может быть, это последние слова, которые ты услышишь в своей жизни.

От ее обыденного тона рот наполнился слюной. Северин глотнул, пытаясь избавиться от слюны, но это было многовато. Страх разодрал спину от затылка до поясницы, покрыл подмышки холодной росой.

Никогда смерть не стояла так близко.

– Увидела тебя в Соломии, – сказала смерть. Она говорила медленно, словно забыв, как произносить слова. — Я лежала у ее хижины неделями, затем ехала к могиле Ольги и ждала там. Снова возвращалась в Старые Сады. И так по замкнутому кругу, как привидение, чигала, наблюдала, выслеживала твоего отца осенью, зимой, весной и летом. Больше года.

Отец? То есть... Она охотилась не на Северина?

– Иногда я стояла на границе, – она провела рукой по пистолету за чересом. На чересе была только серебряная скоба — такая темная, что не разглядеть литья с волком. — Как замирают на скалах, очарованные высотой, готовы прыгнуть. Отчаявшаяся, обескровленная, безумная. Молилась всем богам, чьи имена она знала. Иногда хотела прислать ему письмо, чем бы обрекла себя на неминуемую смерть. Но я не имела права показаться так легко. Они бы не простили меня, никогда не простили.

Смерть наклонилась вперед и Северин втиснулся в стену.

– Я ждала не зря. Приехал сын Игоря, — она подняла руку, поднесла к его лицу, будто хотела провести по щеке, но отдернула. — Ты стал очень похож на него, Северин, ты знаешь? Сама судьба и справедливость послали тебя в мои руки.

Ее голос снова захрипел, Яра громко закашлялась и сплюнула мокроту под ноги.

— Слишком много молчала, — устало прошипела, будто не спала много ночей подряд. — В последний раз я так долго говорила, когда разговаривала с моими мальчиками... Моими смелыми и неразумными сыновьями. Они думали, что могут возвратиться на родную землю. Наивно верили, что прошлое осталось позади. Хотели начать жизнь заново... Они решились перевернуть страницу.

Голос женщины оборвался, ее плечи затряслись. Северин затаил дыхание.

– Но за ними пришел твой отец, – прошипела Яра с ненавистью. – Почему, почему я не остановила их? Почему не отказала? Почему не убедила лететь за океан, чтобы начать новую жизнь там? Не хотели, не слушали мамины слова, мои смелые неугомонные мальчики, убежали на родину, а я позволила им убежать. Хотела верить, что все прошло. Они были так опрометчивы... Такие неосторожны и веселы. Пришел отец твой, проклятый Чернововк, и убил их. Моих сынишек! Его крестников!

Последние предложения она прокричала, отчего голос сорвался снова. Яра тяжело дышала, ладони сжимались в кулаки. Северин забыл о похмелье.

– Я проследила за тобой, крестник. Когда я увидела тебя в корчме, пьяного как чип, то поняла, что само провидение, бог или кто знает, еще говорят мне: ты не ошиблась, женщина, это твой шанс, настоящий шанс, твоя выплаканная награда. Кровь за кровь!

Она вскочила на ноги, выхватила из-за пояса пистолет, едва заметный в бедном сиянии, и Северин почувствовал, как прохладное дуло касается лба. Рука смерти едва дрожала. Юноша закрыл глаза.

Неужели так закончится жизнь?

Почему-то он всегда думал, что отличается от других. Гибель мамы, отрешенность отца, встреча с ним... В собственных глазах это делало его особенным. Казалось, что впереди ждет большая славная судьба, много приключений и свершений, а венцом станет героическая гибель спустя много-много лет. И вот он с похмелья, бесславно плененный, через несколько недель после получения золотой скобы лежит без череса и сапог в каком-то сарае... Где отчаянная мстительница оборвет его жизнь. Разве так все должно быть?

Под прохладным дулом пахнущего порохом пистоля Северин осознал: он ничем не лучше других. Он такой, как и все остальные. Никто его не выбирал, ничто его не отмечало. Не существует никакой судьбы, есть только пути, которые мы выбираем и преодолеваем, и каждый путь на все надежды и желания может прерваться в самый неожиданный момент. Даже когда кажется, что стоишь в самом начале, а в тебе живет столько идей, а впереди столько невыполненных дел и вещей, которые ты хочешь изменить... Смерти безразлично.

Почему осознаешь такие вещи только на последнем пределе?

Осыпались секунды. Северин глотал слюну и трясся. Никогда ему не было так страшно.

Выстрела не последовало. Успеет ли он услышать его?

От испуга скрутило живот. Непереваренное горячей рекой поднялось до горла. Не хватало только захлебнуться собственной рвотой!

Ярослава медленно спрятала пистолет и тяжело осела на табурете. Положила лоб на ладони. Северин выдохнул: он будет жить. В этой каморке, во тьме, в веревках — но будет жить! Дышит, будет... Какое счастье.

— Послала ему сообщение, где можно нас найти, — хрипло заговорила Яра. – Представляла, как рассеченную тебе глотку у него на глазах. Чтобы он созерцал. Чтобы почувствовал часть горя, с которым я живу больше года... Увидеть, как он упадет на колени и умоляет. А я была бы неумолима... Но потом поняла, что твой отец не способен почувствовать даже доли моей боли. Горе, лежащее на мне каменным крестом, чуждо ему. Игорь Чернововк смотрел бы на смерть сына, как наблюдают обезглавливание скота. Не так ли, Северин?

Он хотел возразить, сказать, что отец не такой, что она не права. Из-под кляпа вырвалось только грохот.

— У Игоря нет сердца, — Яра не обратила на звуки внимания. — А я его имею... надорванного и разорванного, но до сих пор живого, как загнанная охотничьими псами волчица.