Алекс Урса – За образами (страница 12)

– Ты спи–спи… – донеслось до него мягкое кошачье урчание.

– Так я и сплю-сплю… – отозвался Иван, подкладывая под щеку ладонь и сладко причмокивая…

Всё вокруг заволокло розоватым туманом, в котором Иван покачивался словно в материнской утробе. Он парил в невесомости, плыл куда-то всё выше и выше. Над ухом кто-то ласково мурлыкал. Иван с наслаждением растянулся на не пойми откуда взявшейся мягчайшей перине и обеими руками обнял подушку, устраиваясь поудобнее.

Однако подушка упрямо не желала оставаться на одном месте. Она медленно, но неукротимо уползала куда-то от Ивана. Он заворчал на такое безобразие и как следует обхватил беглянку руками, удерживая ту на одном месте. Непокорная подушка сдалась и замерла. Но стоило Ивану вновь погрузиться в сладчайший, тишайший сон, как неугомонная опять предприняла попытку к бегству. Иван, разозлённый тем фактом, что вечно отъезжающая подушка мешает ему спать, как следует двинул по ней кулаком, попадая в мягкое и тёплое. Где-то приглушённо мявкнуло, и подушка замерла. Иван с наслаждением снова погрузился в сон, предвкушая долгий отдых, как вдруг…

Мир вокруг взорвался и разлетелся на куски. Судя по звукам, прямо под правым ухом Ивана трезвонил огромный старомодный будильник, из тех, что способны заодно с побудкой организовать ещё и сердечный приступ. Словно в деревне объявили пожарную тревогу.

Иван вскочил на ноги, спросонья ничего не соображая, и тут же приложился лбом о притолку так, что искры из глаз посыпались. Попятился назад и наступил на что–то мягкое. Сзади раздалось яростное шипение. Словно шину проткнули ножом со всей дури. Вместе с разбудившей его какофонией, которая не прекращалась за окном, получался такой мощный звуковой эффект, что Ивану пришлось заткнуть уши руками. Он заозирался вокруг, пытаясь понять, что, собственно говоря, происходит. Ни перины, ни подушек, ни уютного одеяла не было и в помине. Зато был Кот-Баюн, который, растеряв всю ласковость и благость, упрямо тянул короб с записями Ратиши в сторону выхода, пыхтя от натуги и упираясь в пол задними лапами.

– Ах ты, бесовское отродье! – окончательно проснулся Иван. Голова была чугунной, а во рту сухо. Словно Иван всю ночь куролесил и заснул только пять минут назад. – А ну, брысь отсюда!

И, чтобы до Кота быстрее дошло, запустил в того какой-то бутылкой, нашаренной тут же среди другого мусора, что покрывал пол. Стекло брызнуло о дверной косяк тысячей сверкающих осколков. Мог, конечно, задеть Кота, но, во-первых, ничего бы сумеречной твари не было, а, во-вторых, уж больно много после всего случившегося к тому осталось вопросов.

Разбившаяся бутылка, как по мановению волшебной палочки, прекратила трезвон за окном. Словно кто-то выключил оравшую на всю округу сигнализацию. Кот фыркнул, распушил огромный хвост на манер ершика для мытья посуды и гордо завилял пушистой попой к выходу.

– Я тебя ещё найду, – пригрозил Иван, покачнулся и осел задницей обратно на пол. Перевёл взгляд на короб и вздохнул – как бы то ни было, своего он добился.

***

– Да уж! Если бы не Птица-Дребездун, остался бы ты ни с чем, – невозмутимо заметил Явись, выслушав душераздирающую историю о сморившем Ивана сне и скоропостижном пробуждении.

– Какая птица? – переспросил Иван и тут же зашипел не хуже Кота-Баюна, которому прищемили хвост, потому что именно в этот момент домовой изловчился и прижал к ссадине на лбу Ивана ватку с йодом. – Ай!

– Птица-Дребездун, – невозмутимо повторил Явись и заботливо подул Ивану на лоб. – Так-то птица бесполезная и неприятная даже. Ничего, окромя шума, от неё нет. Но тебе пригодилась.

– Я только одного не пойму, – Иван отвёл от себя руку домового и потрогал пальцем пострадавший лоб. – Зачем Баюну архив Ратиши?

– Так это как раз понятно, – Явись поискал глазами, куда деть использованную ватку, и наконец пристроил её в кармашек фартука. – Там, считай, информация по всей деревне. Кто чем болел, у кого какие зависимости… Полезные сведения, если правильно использовать. Не понятно, почему раньше не спохватились. Изба больше месяца пустует. Хотя, может, ты и навёл на мысль. Ходишь тут… расспрашиваешь. Только Баюн-то тут, считай, ни при чём.

– Как это – ни при чём, если я его своими глазами видел! – возмутился Иван.

– Сразу видно – ты не местный, – вздохнул Явись, присаживаясь на лавку. – Баюн – животное подневольное. Вся округа в крусе, что он на побегушках у кого-то из трёх богатырей.

Иван присвистнул.

– У тех самых? Так они тут где-то? В этих краях?

– У тех, у тех, – качнул головой домовой. – И в этих самых. Муромским-то наш край называется. Тут, почитай, без богатырей ничего не делается. Ни одна травинка без их разрешения не растёт. Крепко власть в кулаке держат. Не только Яровое, но и весь регион.

Иван привычным жестом поскреб подбородок, припоминая курс современной истории, где сказаниям о трёх богатырях была отведена целая глава.

– Ну так это и понятно, – кивнул он наконец. – Отцы-начинатели. Герои народные. У них подвигов на целую роту. Чудище поганое там… что ещё?

– Про чудище не скажу, – ухмыльнулся Явись. – Давно то было. Если и было…

– Что значит «если»? – нахмурился Иван, но домовой вдруг спохватился.

– Да то и значит, что некогда мне тут рассиживаться, – засуетился он. – У меня там тесто на пироги перезрело!

– Да какие пироги! – рассердился Иван. – Ты давай договаривай, раз начал!

– Какие-какие! – передразнил домовой. – С капустой. Я тебе и так тут наговорил, чего не следовало. Хочешь совет? Не лезь ты в это дело.

– Да в какое дело-то?! – завопил Иван.

– В такое дело! – разволновался домовой. – Подвиги ратные – то в книжках. А тут тебе не книжки. Илья Муромец теперича у нас – глава местной управы, Добрыня Никитич – начальник милиции, а Алёша Попович – прокурор.

Иван помолчал, но не сдался.

– Как их найти? – снова спросил он у домового, который почти скрылся за печкой.

– Будешь продолжать в том же духе – они тебя сами найдут! – сплюнул на пол Явись и, поняв, что убирать этот плевок придётся ему, махнул рукой и удалился за тряпкой.

Иван же, оставшись один, решил отложить загадки домового на потом и заняться делом. Он пристроил на стол короб с записями и принялся изучать картотеку. Бланки, заполненные аккуратным, острым почерком одними и теми же фиолетовыми чернилами, у почившей Ратиши, кажется, были заведены на всех жителей деревни. Обнаружились тут и те, с кем Иван уже успел познакомиться, но нашлись и новые имена. Иван аккуратно вынимал карточки и раскладывал их на столе, бормоча себе под нос:

– Кузнец Фёдор, хронический бронхит курильщика… Василиса Лелеевна Прекрасная, спутанное сознание… Надо же! Даже Чухлик наш есть… Так-так-так… Владимир Ясно-Солнышко. Так и записала? Что там? Печень увеличена. Ну оно и понятно. Ампутация… Дальше кто? Гавр Горыныч… ветрянка. Коклюш. Скарлатина… Ох ты ж, бедный. Интересно, есть болячки, которые ты в детстве не подсобрал?

Он выдернул ещё один корешок и бегло пробежался глазами по ровным строчкам.

– Соловей. Карим Рахметович… Перелом копчика, учиненный в результате падения с дерева… Так, это когда у нас было? Прошлым летом. Как же тебя, Соловей, угораздило? Ну-ка, ну-ка… Кто там дальше?

Но карточка Соловья была последней. Иван ещё раз перебрал всю картотеку и понял, что карточки Ольши – дочери кузнеца – нет. То ли не болела никогда и ничем, то ли жила где-то ещё, не с отцом, а теперь гостит у него. Иван почувствовал смесь облегчения и разочарования. С одной стороны, об Ольше хотелось узнать побольше. С другой – смутное ощущение неправильности от того, что информацию о ней он собирает, используя служебное положение, не отпускало.

Иван ещё раз перетасовал карточки, побарабанил по столу пальцами и отложил одну в сторону.

– Ну что ж. С тебя и начнём, Соловей-Разбойник.

Глава Седьмая. Соловей–Разбойник,

борьба за справедливость и большие подозрения

Соловья Иван, как водится в сказках, первым делом не увидел, а услышал. А кроме Соловья был еще один смутно знакомый голос. Диалог, который вели эти двое, разнообразием не отличался. По сути, Иван, приближающийся по тропинке к дому Соловья, мог различить всего два слова: «сними» и «не сниму». И то, и другое выкрикивалось с большой экспрессией и с всё возрастающим напряжением. Наконец, подойдя чуть ближе, Иван смог рассмотреть участников конфликта.

– Сними! – кричал уже знакомый Ивану с первого дня в Яровом председатель-чур. Он стоял посреди улицы напротив чужого забора. Его лицо было багровым от гнева, а неизменная шапка-ушанка сбилась от возмущения на бок.

– Не с-с-сниму! – с неменьшим жаром кричал на председателя высокий, смуглый молодой человек. Буква «с» у него выходила задорно, с присвистом. А ещё у него был тонкий, крючковатый нос, а длинные, волнистые чёрные волосы были забраны сзади в хвост. В противоположность председателю он был облачен лишь в неровно обрезанные джинсовые шорты и резиновые шлёпки. Его правое предплечье скрывал намотанный на него пёстрый платок, а на запястье поблёскивали часы «под золото». Во всём облике Соловья угадывалось что-то пришлое, дымно-тёмное, навное. Понятно, отчего у Володьки Ясно-Солнышка подозрения имелись. Да просто по национальному признаку…

– Сними! – цвет лица председателя близился к свекольному, и Иван как медик всерьёз побоялся, что того вот-вот хватит апоплексический удар. Причина его волнения обнаружилась тут же: прямо на заборе Соловья был прикреплён плакат, на котором большими кривоватыми буквами значилось: «Председатель-вор – позор для деревни!» Слово «деревня» на плакат не поместилось и загибалось в самом низу неопрятной улиткой, а восклицательный знак и вовсе был выведен в начале второй строки, но на решимость председателя это не повлияло. Он снова ткнул в плакат трясущимся от праведного гнева пальцем и повторил: