Алекс Твиркель – ШВЫ ИЗ ЛУННОЙ КРОВИ (страница 2)
— Коллекционера?
— Лица, голоса, органы. Кто-то собирает человеческие части как произведения искусства.
Она опустилась на колени рядом с телом. Её левая рука дрожала сильнее обычного, и Инга знала почему. Запах лунной кожи был здесь сильнее, чем в опере. Свежие раны. Мастер работал недавно. Возможно, всё ещё был где-то рядом.
— Не трогай, — предупредила она стражника, который потянулся к телу. — И вызови Лиру. Пусть приезжает немедленно.
Она осталась одна. Подвал освещался единственной лампой, которую принесли с собой стражи — масляной, коптящей, бросающей на стены танцующие тени. Инга смотрела на лицо мужчины — вернее, на то, что от него осталось: обнажённые мышцы, сухожилия, кости черепа, влажно блестевшие в жёлтом свете.
И её левая рука, чужая рука пианистки, потянулась к ране.
Она не хотела этого. Она знала, что будет дальше. Но пальцы двигались сами, как будто кто-то другой управлял её телом — или как будто эта часть её тела знала что-то, чего не знала она целиком.
Кончики пальцев коснулись края разреза.
И мир взорвался.
Боль. Не та боль, которую испытываешь, когда режешь палец или ломаешь кость. Другая. Холодная, острая, бесконечно точная. Боль, которую причиняет тот, кто знает каждое нервное окончание лучше, чем ты сам.
Инга видела чужими глазами.
Она — или тот, чьё тело она на мгновение заняла, — лежала на операционном столе. Свет слепил, белый, стерильный, безжалостный. Кто-то склонился над ней, но лица разглядеть было нельзя — только силуэт, руки в перчатках, блеск инструмента.
«Не двигайся,» — сказал голос. Спокойный, почти ласковый. «Я забираю только то, что тебе не нужно.»
Потом движение. Лёгкое, быстрое, почти невесомое. И ощущение, как кожа отделяется от мышц — не рвётся, не режется, а именно отделяется, как лист бумаги от стола, если поддеть его уголок.
Боль нарастала, но где-то на периферии сознания Инга чувствовала странное спокойствие. Не её собственное. Чужое. Спокойствие хирурга, который знает, что делает.
А потом — темнота.
Инга пришла в себя на полу подвала. Левая рука горела огнём, пальцы судорожно сжимались и разжимались, выстукивая незнакомый ритм по каменным плитам. Её тошнило. Голова раскалывалась так, будто кто-то пытался выдавить глаза изнутри.
— Капитан? — Голос стражника доносился издалека, сквозь вату. — Капитан Морвен, вы в порядке?
— Не подходи ко мне, — прохрипела Инга. — Не прикасайся к телу. Ничего не трогай.
Она с трудом поднялась на ноги, опираясь о стену. В ушах всё ещё звучал тот голос — спокойный, ласковый, бесконечно опасный. «Я забираю только то, что тебе не нужно.»
Она посмотрела на свою левую руку. Та перестала дрожать, но Инга знала: это ненадолго. Дар — или проклятие, доставшееся ей вместе с чужими имплантами, — только что показал ей нечто, что не должно было существовать. Она видела последние секунды донора. Видела того, кто снимал лицо.
Но лица самого мастера она не разглядела.
— Передай Орсо, — сказала она стражнику, вытирая кровь с разбитой губы (она ударилась при падении, даже не заметив). — Скажи, что у нас появилась зацепка. И скажи, что дело становится личным.
Архив Оккультного отдела располагался на три этажа под землёй, в помещении, которое раньше служило винной погребою для особняка губернатора. Стены здесь были сложены из тёмного камня, воздух стоял холодный и сухой, а свет включался только по требованию — экономия магических резервов, как объяснял Орсо Торн, но Инга подозревала, что дело было не только в экономии. Темнота скрывала то, что не должно было видеть света.
Она сидела за столом, заваленным папками с грифом «Засекречено. Соматургия. Уровень 3», и читала досье, которого — по идее — не должно было существовать.
«Портной Святых».
Имя, появившееся в отчётах пять лет назад. Первое упоминание — труп в районе Верфей, у жертвы были заменены все позвонки на чужеродные, с идеальной подгонкой. Второе — ребёнок, найденный в сточной трубе, с пересаженными жабрами. Третье — женщина, которой заменили кожу на такую, что она светилась в темноте.
Семь подтверждённых жертв. Двадцать три — неподтверждённых. Ни одного снимка подозреваемого. Ни одного имени. Только почерк: идеальные хирургические швы, использование материалов, не существующих в официальной медицине, и полное отсутствие свидетелей в живых.
Инга перелистнула страницу. Свидетельские показания, собранные другими следователями, всегда заканчивались одинаково: человек исчезал или умирал при странных обстоятельствах до того, как его могли допросить повторно.
— У нас проблема, — раздался голос от двери.
Орсо Торн вошёл в архив без стука — он вообще никогда не стучал, считая, что его должность даёт ему право появляться где угодно когда угодно. Ему было пятьдесят восемь, но выглядел он старше: седые волосы, глубокие морщины, глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё. Он нёс в руке новую папку — тонкую, с красной лентой.
— Проблема в том, что у нас есть дело, — ответила Инга, не поднимая головы. — Или в том, что у нас слишком много дел, которые выглядят одинаково?
— И то, и другое. — Орсо бросил папку на стол. — Только что пришло из магистрата. Аристократы давят. Труп в особняке на улице Мёртвых Вязальщиц — это барон Феррис. Член городского совета. Его семья требует немедленного расследования с привлечением военных экспертов.
Инга наконец подняла голову.
— Ты обещал мне десять дней. Прошло только три.
— Я обещал, но не я принимаю решения. — Орсо сел напротив, скрестив руки на груди. — Барон Феррис был не просто аристократом. Он финансировал половину благотворительных клиник в городе. Его убийство — это удар по репутации магистрата. Им нужно быстрое решение. А быстрое решение — это военные, которые закопают дело так глубоко, что мы его никогда не найдём.
Инга сжала челюсти. Левая рука снова начала вибрировать, и она с силой прижала её к столу, чтобы Орсо не заметил.
— Дай мне неделю, — сказала она. — Одну неделю. Если я не найду Портного к концу седьмого дня — забирайте дело, засекречивайте, делайте что хотите.
— Портного?
— Так его называют в подполье. — Инга ткнула пальцем в досье. — Портной Святых. Он шьёт тела. Собирает их из кусков, как костюмы. И он не остановится, потому что он не просто убивает — он создаёт что-то. Вопрос в чём.
Орсо долго молчал, глядя на неё своими тяжёлыми глазами. Потом кивнул.
— Неделя, — сказал он. — Но если через семь дней у меня не будет имени и адреса, я лично передам дело военным. И не смотри на меня так, Инга. Я не враг тебе.
— А кто? — спросила она, но Орсо уже вышел, оставив дверь открытой.
Она осталась одна в полутьме архива, окружённая папками с мёртвыми делами. Левая рука всё ещё вибрировала, и где-то глубоко внутри, на грани сознания, Инга услышала чужой голос — женский, испуганный, далёкий. Пианистка, чьи пальцы теперь жили в её теле, шептала что-то о мальчике, которого оставила, о сыне, который ждёт её возвращения домой.
Инга заставила себя не слушать.
— Я найду тебя, — сказала она в пустоту. — Кто бы ты ни был. Я найду тебя.
Эйнар Роут принимал клиентов в подземной больнице под бывшим зернохранилищем — месте, которое официально считалось заброшенным уже двадцать лет. На самом деле здесь кипела жизнь: подпольные операционные, комнаты для «выздоравливающих» (читай — отходящих от наркоза после незаконных пересадок), складские помещения, где хранились органы в солевых растворах, и кабинет самого Эйнара, обставленный с претензией на респектабельность: кожаное кресло, дубовая столешница, антикварный анатомический атлас на подставке.
Эйнару было сорок один, но выглядел он моложе — гладко выбритое лицо, внимательные серые глаза, пальцы хирурга, которые никогда не знали покоя. Он был военным хирургом в прошлом, пока не понял, что война заканчивается, а прибыль от торговли телами — никогда. Его принцип, как он сам его формулировал, звучал цинично и честно: «Я не краду — я покупаю у живых и продаю мёртвым».
— Капитан Морвен, — сказал он, когда Инга вошла в кабинет. Ни тени удивления на лице, ни тени страха. — Давно не виделись. Как ваша рука?
— Ты знаешь, как я её получил, — ответила Инга, не садясь. — Твой ученик помогал собирать меня.
— Мой бывший ученик. — Эйнар поправил манжеты. — Которого вы, кстати, посадили. Спасибо за это. Он был бездарностью.
Она положила на стол перед ним стеклянный пузырёк с нитью лунной кожи.
— Что это?
Эйнар взял пузырёк, поднёс к свету, повертел в пальцах. Его лицо не изменилось, но Инга заметила, как на долю секунды замерли его руки.
— Вы знаете, что это, капитан. Иначе не пришли бы ко мне.
— Я знаю, что это лунная кожа. Я знаю, что её производит кто-то в Вельскаре. Я знаю, что этот кто-то снимает лица и голоса у людей. — Инга наклонилась ближе. — И я знаю, что ты знаешь, кто это.
Эйнар медленно поставил пузырёк на стол.
— Даже если так — зачем мне вам помогать? Вы посадили моего ученика. Вы перекрыли три моих канала поставок в прошлом году. Вы — угроза моему бизнесу, капитан. Зачем мне кормить руку, которая меня душит?
— Потому что если я не найду этого мастера, дело передадут военным. — Инга выдержала паузу. — А военные не станут возиться с подпольными анатомами. Они просто сровняют всё зернохранилище с землёй вместе с тобой и твоими клиентами. Без суда, без следствия, без апелляции. Ты слишком много знаешь о том, что происходит в городе. Ты — ходячий архив компромата. Тебя убьют первым.