Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 53)
Я тоже наклонялся к нему, ответно подмигивал и улыбался. Старик нравился мне, и это служило нелишним подтверждением правильности моего изначального решения не искать себе юридической защиты и последовательно отказываться от дорогущих адвокатов, которых пытались навязать мне родители, срочно прилетевшие из Пенсильвании спасать преступного сына. С мамой и отцом я встретился ровно один раз – сугубо из вежливости, а также чтоб убедиться, насколько мы с ними отвыкли друг от друга. Встретился, а затем уклонялся от дальнейших свиданий под разными предлогами. В итоге они, как и следовало ожидать, махнули на меня рукой и вернулись к внукам, которые, несомненно, нуждались в их опеке существенно больше, чем я.
Признавал ли я свою вину? Конечно. Да и как не признать – мой выстрел зафиксировали сразу три видеокамеры с трех разных направлений. Раскаивался ли я в этом преступлении? Нисколько. Вспоминая простреленный калган Джамиля и лужицу крови, расплывающуюся по столу из-под его виска, я испытывал лишь одно чувство – радость – и сожалел, что плюнул в его мертвую рожу лишь однажды. Если бы это было возможно, я повесил бы такую картинку на стену своей камеры, чтобы любоваться ею ежеминутно. Кто-то скажет, что это желание делает меня психопатом… Не страшно, пусть будет так.
Даже самая сложная компьютерная игра подходит к концу и нуждается в правильном логическом окончании. Ты сражаешься с гоблинами и драконами, теряешь жизни и заново приобретаешь их, обнаруживаешь волшебные сундучки и мечи-кладенцы, переходишь с уровня на уровень и при этом непрерывно гонишься за Главным Злодеем, то и дело почти настигая, упуская и снова догоняя его. Тебе нелегко, даже очень, временами ты обнаруживаешь себя на грани отчаяния, ведь Главный тоже не лыком шит и умеет не хуже тебя обзаводиться новыми жизнями. Вы оба кровоточите, только его кровь похожа на зеленую слизь. Вы оба умеете убивать, но охотник из вас двоих – ты.
Ты идешь по его слизистому следу, и наконец вот она – последняя пещера. И вот он в пещере, запутавшийся в цепях, беспомощный и беззащитный. Но только на первый взгляд! Уж ты-то знаешь, что, если позволить, он заново наберется сил, сбросит цепи, откопает еще один сундучок и еще один кладенец – и тогда поди поймай его снова. Но у тебя и в мыслях нет предоставить ему такую возможность. И ты поднимаешь пистолет и без лишних разговоров пускаешь ему пулю в висок, слегка удивляясь тому, что из раны вытекает не зеленая слизь, а красная кровь, но это, видимо, его очередная, а точнее последняя уловка, на которую ты тоже ни за что не поддашься.
Конец игры. Я жил тогда в ощущении конца игры – новом, незнакомом, и это единственное, что беспокоило меня в первые недели после ареста. Моя голова вдруг оказалась свободной, то есть угрожающе беззащитной перед наступлением того, что я называл скукой. Правда, поначалу меня не оставляли наедине с собой, то есть постоянно дергали, таскали на допросы и утомляли всевозможными следовательскими уловками, которые были прекрасно известны мне по собственному опыту, хотя и с другой стороны стола. По долгу службы им требовалось проверить, на самом ли деле я действовал в одиночку. Быть может, мой выстрел стал результатом заговора неведомых врагов? Или кто-то со стороны разрушительно повлиял на мою психику? Или я пал жертвой чьего-либо шантажа?
Я реагировал на потуги следователей с легко объяснимым сарказмом – не слишком, впрочем, ядовитым, ибо был благодарен им за то, что не бросали меня на произвол «скуки». Но, к несчастью, это не могло продолжаться вечно…
– Жаль, что я ничего не могу поделать, – печально сказал мне тогда кэптэн Маэр. – Ты заварил слишком густую кашу. Сейчас ищут виноватых для показательной порки. Имеется в виду, кроме тебя. Наверно, отправят в отставку директора и меня тоже.
– Сожалею.
Он сердито отмахнулся:
– Ни черта ты не сожалеешь! Да и я, честно говоря, тоже. Пора уже на пенсию, к жене-детям-внукам. И поделом: это ведь я тебя привел в Шерут. Привел и прикрывал как мог, хотя и видел, что ты сумасшедший. Ты ведь сумасшедший, правда?
Я пожал плечами:
– Пусть будет правда.
– Вот видишь, – кивнул Маэр, – не отрицаешь. Тебе вроде как все равно. Почему, парень? Ты ведь идешь в тюрягу – хорошо, если лет на пятнадцать. Ну, что ты молчишь?
– А что говорить, Меир? Ты же видел, как я работал – сутками, не выходя. Какая разница, где сидеть взаперти? Думаешь, мой кабинетик просторней этой камеры?
– Это сейчас одиночка, – хмыкнул он, – пока следствие. Потом-то тебя посадят в общую – там ты по своему кабинетику и затоскуешь.
Кэптэн Маэр полез в карман и достал оттуда маленькую черную кипу.
– Вот, возьми.
Я вытаращил глаза от неожиданности. До этого мне приходилось накрывать голову кипой лишь в тринадцать лет во время бар-мицвы – если не считать похоронные церемонии.
– Ты что, босс? Я ж не религиозный…
– Дурак ты, – вздохнул он. – Религиозность тут ни при чем. Кипочка в тюрьме – типа знака отличия. Потом поймешь. Бери, кому говорю!
Я взял. Кэптэн Маэр хлопнул себя по коленям и поднялся с койки:
– Ну, теперь всё. Прощай, парень. Бог знает, когда еще свидимся. Если тебе чего надо – типа носков, одеяла, шампуня и так далее – говори сейчас.
Я помялся, не зная, стоит ли продолжать, но искушение было слишком велико:
– Мне бы фотографию, босс. Она наверняка есть в деле.
Он кивнул:
– Фотографию? Хорошо, попробую. Чью, Лейлы? Родителей?
– Нет, – смущенно проговорил я. – Джамиля Шхаде. После выстрела. Как он лежит щекой на столе с дыркой в виске.
Кэптэн Маэр как стоял, так и застыл с приоткрытым ртом. Потом повернулся и, не вымолвив больше ни слова, покинул камеру. Из чего я резонно заключил, что моя просьба, скорее всего, останется невыполненной, и оказался в итоге прав. Больше мы не виделись – кэптэн, как и другие мои стеснительные коллеги, не присутствовал даже при оглашении приговора. Кстати, о суде: Шапира, мой защитничек-старик, проявил себя с неожиданно сильной стороны. Пускаясь на всевозможные ухищрения, он всячески затягивал процесс, так что к моменту решающего заседания общественная значимость дела была во многом позабыта. Учитывая смягчающие обстоятельства, связанные с личной трагедией, мне дали всего десятку вместо первоначально светившего пожизненного.
Тюремная камера, куда я попал, была небольшой, зато малонаселенной. Кроме меня там обретались еще трое: знатный уголовный авторитет Чико Абутбуль, его оруженосец Ави Загури по прозвищу Шаркан и русский бомж Коста, чьего полного имени не знал никто, включая, возможно, его самого. К тому моменту вся тюрьма уже не только знала мельчайшие подробности моего дела, но и успела детально обсудить их. В этом отделении сидели только за убийство: боссы-заказчики типа Абутбуля, солдаты-киллеры типа Шаркана и случайные «бытовики» типа женоубийц или такого вот Косты, по пьяни зарезавшего своего лучшего друга-бомжа.
Мой случай выглядел уникальным на фоне этой привычной классификации и потому возбуждал всеобщее любопытство. Высокая честь соседства с главой мафиозной семьи Чико Абутбулем выпала мне именно по этой причине: ему просто захотелось поближе познакомиться со столь необычным фруктом. Жизнь за решеткой бедна событиями, а приход «человека из Шерута» был, как ни крути, событием. Администрация не стала возражать. Абутбулю вообще мало кто отваживался возражать, в том числе и тюремное начальство. Себе дороже.
Внешне Чико напоминал драного помоечного кота: худющий, костлявый, с круглой продувной физиономией и редкой порослью на верхней губе. Меня он принял в «свои, правильные» сразу и безоговорочно.
– Молодец, мужчина. Завалил арабона-маньюка и правильно сделал! Всех их надо под корешок, ублюдков… – Абутбуль перевел взгляд на мою голову и осуждающе хмыкнул: – А где ж твоя кипа, братан? Тут все свои с кипочкой ходят. Или ты не свой? Промежуточный, вроде Косты? Кто ж тогда твою спину от арабонов прикроет?
Я вспомнил слова кэптэна Маэра про «знак отличия» и машинально полез в карман. Подаренная боссом черная кипа так и пролежала там невостребованной все время следствия и суда. Я вытащил ее и нахлобучил на макушку. Чико одобрительно ухмыльнулся. Кэптэн и в самом деле знал, о чем говорил. Можно счесть это уступкой или малодушием, ведь я всегда был далек от религии. Но в тюрьме трудно жить одиночкой, да и зачем? Разве на воле люди не объединяются в группы? Группа семьи, группа друзей, группа однокашников, группа коллег, группа однопартийцев…
Понятно, что единодушное одобрение моего поступка со стороны заключенных-евреев уравновешивалось столь же единодушной ненавистью арабов. Вряд ли я прожил бы дольше десяти минут, если бы оказался в пределах досягаемости их заточек. К счастью, администрация заботилась, чтобы две эти группировки практически не встречались. Мы и они выходили на прогулку в разное время и даже питались отдельно. Так что обещанная Абутбулем защита моей спины «от арабонов», в общем, не понадобилась. Но кипочку я так и не снял – это выглядело бы некрасиво. Да я и не возражал против того, чтоб остаться «своим» с Чико, Шарканом и другими убийцами. В конце концов они не так уж и отличались от меня… А потом мы с кипой и вовсе привыкли друг к дружке – притерлись в самом буквальном смысле этого слова.