Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 55)

Как ни посмотри, этот проект нельзя было не признать грандиозным. Человеческое зрение слабо и обманчиво, разум ограничен негнущимися жесткими рамками, опыт ничтожен и куц. Зато мир огромен и вряд ли вообще постижим в своей бесконечной многообразности. До какой же наглости должен дойти крошечный муравей, видящий чуть дальше своего муравейника, чтобы брать на себя задачу создания копии Вселенной? Не окрестной полянки, не ближней рощицы, не окружающего леса и даже не островка, где этот лес произрастает, – Вселенной!

От сознания масштабов этой гигантской задачи захватывало дух. Я не собирался вовсе отказываться от сравнения с игрой. Конечно, вложенные друг в друга циклы постоянно усложняющихся толкований более простых стихов и абзацев продвигали Проект вширь и вглубь. Но их по-прежнему можно было уподобить переходам на последовательные уровни компьютерной программы. Кроме того, теперь нашлось объяснение и ее мнимой «бесцельности»: разве когда-нибудь человек сможет уверенно утверждать, что наконец-то сотворил точную копию мира? Мы можем лишь более-менее приблизиться к заведомо недостижимому результату. Это и есть цель – приближение!

Со временем я осознал еще кое-что. Меня перестал мучить страх скуки, ведь я тоже был частью реального мира и, следовательно, размышляя о Проекте, мог без опаски заглянуть в свои самые укромные уголки. Скука! Каким же глупцом я предстал теперь перед собственными глазами! Сказано: «Жизнь человека – это погоня души за сердцем»; глядя назад, я видел лишь свои многолетние усилия сделать эту погоню безрезультатной. Ведь что такое душа или то, что казалось мне скукой?

Возможно, рав Суисса ответил бы на этот вопрос другими словами, но мое новое понимание – опять же, в привычных мне терминах компьютерной игры – представляло душу шпионом реального мира, его колонией в туповатом и ограниченном человеческом сознании. Это не значит, что шпион может выдать вам все тайны Вселенной, но дверь в истинную реальность находится именно там, в этой колонии; именно там, на ее территории, сложены крайне необходимые в походе и восхождении инструменты, волшебные сундучки, мечи-кладенцы, крючья и веревки; именно оттуда удобней всего двигаться дальше. Лишь там, на этом клочке, человек может ощутить себя частью реального мира, проникнуть в него, обрести желанное равновесие.

Вот только я упорно проделывал нечто прямо противоположное: возводил своему «шпиону» преграды, ставил ему капканы и, главное, бежал от него сломя голову, изо всех сил стараясь не оставить себе ни секунды свободного времени, ни единого шанса оглянуться, чтобы взглянуть в его удивленное и расстроенное лицо. Я забивал голову без остатка – языками, играми, работой, обсессивной погоней за Джамилем, обсессивной любовью к Лейле… Но что толку в сотне других языков, если ты отказываешься обменяться словечком с собственной душой, с миром вокруг тебя?

Кому-то может показаться, что эти разговоры – пустая фантазия, что душа иллюзорна, в противоположность реальной работе, реальному террору и реальной женщине. Но на самом деле все обстоит ровно наоборот: иллюзорны наши страхи, поражения и победы. Иллюзорен искалеченный, изуродованный, невозможный человеческий мир, который мы построили себе сами в полном разбалансе и несогласии с истинным, построили и теперь упорно пытаемся в нем существовать. Но можно ли найти согласие в заведомом несогласии? Оттого-то люди раз за разом обнаруживают себя у разбитого корыта – в точности как это случилось со мной после моей иллюзорной «победы». Обычно это кончается полным крушением, но я, к счастью, сразу попал в тюрьму, которая вынудила меня научиться оставаться наедине с самим собой, и душа в итоге догнала сердце.

Отказавшись от проведения уроков Торы, я не получил и места библиотекаря. Однако тюремная молва упорно навязывала мне не только звание раввина, но и особую праведность в сочетании с чудотворными каббалистическими силами. Мои старания опровергнуть эту чепуху не принесли результата: в нашу камеру стали приходить с исповедью, а также за советом и утешением. Вообще говоря, просители не были здесь новостью – просто раньше они искали помощи только у Чико Абутбуля – некоронованного властителя тюрьмы. Теперь, с воцарением в камере редкого симбиоза «святого каббалиста» с мафиозным боссом, она быстро превратилась в центр паломничества. Сначала приходили лишь заключенные, но вскоре, после того как слухи приписали мне несколько «чудес», сюда зачастили надзиратели и прочее начальство. Так у меня нежданно-негаданно появилось новое имя: Рабби.

Продувная бестия Абутбуль немедленно воспользовался ситуацией, выбив для нас более просторное помещение с двумя окнами и дополнительными удобствами. Мне отвели место у торцовой стены; Чико в шутку именовал ее «стеной плача». Он же ограничивал и допуск к моей святой персоне, что полностью меня устраивало: без такого контроля ко мне ежедневно стояла бы очередь страждущих. Абутбуль клялся, что взимает плату только за свои услуги, но верилось в это слабо.

Я не хочу обсуждать слухи о якобы сотворенных мною «чудесах»; при упоминании об этом меня всякий раз одолевает тошнота. Если религия означает веру в чудеса, то я как был, так и остался абсолютно нерелигиозным человеком. Тяга к чудесному – всего лишь еще один вид бегства от собственной души. За украденное или доставшееся по дешевке так или иначе приходится потом платить тройную цену. Я всего лишь старался помочь людям, подбодрить отчаявшуюся душу в ее погоне за сердцем, пристыдить погрязшее в суете трусливое сердце, сбежавшее и отвернувшееся от души.

Без сомнения, это отнимало время и отвлекало меня от главного: от Проекта. Я продолжал глотать книги. Их авторы пытались добавить к громаде уже сделанного что-то свое, новое, еще не сказанное прежде. Иногда у них получалось, иногда нет. И чем дальше, тем меньше нового находил я в томах библиотеки. Особенно же занимал меня вопрос цели, пользы Проекта. Не подлежала сомнению его ценность для человечества, ведь оно способно достичь благоденствия лишь при условии достаточно хорошего понимания реального мира. Но какова при этом польза для самого мира или, как сказал бы Суисса, для Творения и для Творца?

Разве всеведущий Творец допустил бы существование Проекта, если бы это не отвечало какой-то общей цели, намного большей и значимой, чем люди и их частное благо? Если все в этом мире подчинено глобальным законам и развивается в направлении глобальной цели, то какое место занимает в этом мощном потоке наш маленький человеческий проектик? Я искал ответа на эти вопросы – искал и не находил.

Срок мой между тем подошел к концу: комиссия скостила треть, и я вышел наружу. В таких случаях принято говорить «на свободу», но так уж получилось, что за решеткой я чувствовал себя куда свободней, чем на так называемой воле. Перед этим выяснилось, что Чико Абутбуль строит на меня далеко идущие планы.

– Как выйдешь, рабби, тебя встретят мои ребята и отвезут куда надо, – пообещал он, поблескивая хитрыми глазками.

– А куда надо? – осторожно поинтересовался я.

– Во дворец! – торжествующе воскликнул Чико. – Все уже готово. Жить будешь в Нетивот, как и положено святому каббалисту. И ни в чем себе не отказывай. Ты, как я понял, любишь книжки. Нет проблем – заказывай сколько угодно. А я тебе буду клиентуру подгонять. Не много, не часто, чтоб не напрягать попусту. Политиков, банкиров, богатых подрядчиков – вот уж у кого грехов на сто тюрем хватит. Не хочешь брать у них деньги – не бери. Хотя каждое твое слово стоит килограмм золота – поверь Чико Абутбулю, который знает цену и золоту, и словам.

– Пусть сначала отвезут в Иерусалим, – сказал я, подумав. – Хочу посмотреть на памятные места.

– Само собой, рабби! Твое слово – закон!

Понятное дело, я не собирался менять тюремную свободу на золотую клетку Чико Абутбуля. Не намеревался я и возвращаться к прежней «нормальной» жизни. Минимум обязательств перед другими и минимум личных владений, требующих излишних усилий и отвлекающих от главного, – вот чего мне хотелось. Я мог бы вернуться в свою квартиру, но там меня сразу нашли бы, а найдя, снова навесили бы ярмо постылой нормы. Жизнь бомжа – вот что виделось мне самым подходящим вариантом. Готовясь к нему, я много беседовал с Костой. Его экспертная оценка была однозначной: лучше всего бомжевать в Тель-Авиве; другие прибрежные города похуже, хотя тоже годятся; но уж ни в коем случае не в Иерусалиме.

– Почему?

Коста стал разгибать пальцы:

– Холодно – раз. Мало подают – два. Труднее достать дармовую жратву – три. Дороже все радости жизни: выпивка, травка, таблетка – четыре. Мало госпомощи – пять. Меньше фраеров-добровольцев – шесть. Одно там хорошо: конкуренция невелика, за место платить не надо, пристают меньше. Бомжи ведь люди ревнивые, могут и обидеть. Взять хоть дружка моего закадычного… Да, было дело… – он помолчал, отгоняя неприятные воспоминания, и закончил: – В Тель-Авиве нашего брата тысячи три, не меньше. А в Иерусалиме и трех сотенок не наберется.

Судя по этому описанию, как раз Иерусалим подходил для моей цели лучше всего. Машина с молодцами Чико Абутбуля забрала меня от ворот тюрьмы и доставила прямиком в город. На улице Бецалель я попросил их остановиться и ушел проходными дворами. Чико понял намек. Он мог бы отыскать меня без труда, но решил не упорствовать, рассудив, что у святых каббалистов есть право на странности. А может, просто опасался моей ужасающей «каббалистической мощи». Время было летнее, и уроки теории бомжевания от Косты помогли мне быстро приноровиться к уличной жизни. Первую зиму я перекантовался в ночлежке возле рынка, где на площади в двадцать квадратных метров умещалось не менее дюжины бездомных. Что устраивало меня вполне, пока слухи о моей «святости» не добрались и до столицы.