Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 50)

Я понятия не имел, какая именно роль в этом гигантском движении будет в итоге отведена мне. Скромный рядовой солдат, сделавший первый выстрел первого сражения последней войны? Машиах бен-Йосеф – предшественник главного спасителя, генерал, одержавший в этом сражении победу и таким образом проложивший путь для решающего явления Машиаха бен-Давида? Или, возможно, сам бен-Давид? Я был готов ко всему: к позору и к успеху, к триумфу и к провалу. Моя собственная судьба не то чтобы заботила меня в последнюю очередь – она не волновала меня вовсе. Во всяком случае, так мне казалось тогда.

Передо мной, как перед полководцем, лежала карта грядущих завоеваний: с берегов Днепра – к берегам Эльбы, от Балтики до Причерноморья. И дальше, дальше – через земли Ашкеназа и Царфата, по дорогам, хранящим следы ног Рамбама и Рамбана, Йегуды Галеви и Моше Кордоверо – к великому океану… И что с того, что я не намеревался звенеть мечами, уничтожать вражеские армии и жечь осажденные города? Моя задача была куда благородней – распространять Правду, нести миру Избавление, соединять души с сердцами. Ведь что такое жизнь человека, как не погоня бессмертной чистой души за плотским, кровоточащим и смертным сердцем?

Мой поход был наступлением света на тьму, вторжением высшего знания туда, где окопалось узколобое, завистливое, злобное, себялюбивое невежество. Такой враг никогда не сдается без боя; ему чужды великодушие и благородство. Для первой пробы сил я избрал местечко Златополь, расположенное в восьмидесяти верстах к западу от Медведовки. Почему именно его, а не, скажем, город Смелу, куда более значительный и населенный, чья община не раз выражала желание пригласить меня к себе в качестве главного раввина?

Не в последнюю очередь из-за названия: Златое поле – поле битвы истинных беспримесных ценностей с ржавчиной и грязью. Но главное, я искал столкновения, а не благоденствия для себя и своей семьи – благоденствия, которое обрел бы в Смеле без каких-либо усилий. Смела была «бесхозной», в то время как Златополь считался частью владений одного из самых авторитетных цадиков Подолии – семидесятипятилетнего рабби Арье-Лейба, прозванного Шполянским старцем, или просто Зейде.

Арье-Лейб начинал еще при моем прадеде – служкой в захолустной златопольской синагоге. Не отличаясь особыми знаниями, он взял от Бешта сердечную искренность, незамысловатость толкований и доходчивый язык, понятный даже неучам. Правда, у Бааль-Шем-Това за внешней простонародностью крылась глубина мудрости и страстное желание приникнуть к Творцу, доходящее временами до полного забвения телесной оболочки. Как говорил сам Бешт, при правильной, настоящей молитве человек только чудом остается в живых. Таким когда-то был основанный прадедом хасидизм; но что осталось от него теперь, спустя всего полвека после смерти великого Бешта?

Большинство нынешних цадиков, поделив между собой Подолию, Волынь и Полесье, думали лишь о богатстве и влиянии своего двора. Алчные и завистливые, они ревниво следили за тем, чтобы никто не нарушал границ их наследственных вотчин. Превратив молитву в пустой звук, а святые праздники – в ярмарки продажи амулетов, эти «рабби» больше напоминали языческих колдунов и чародеев, чем последователей Бааль-Шем-Това. И старый рабби Арье-Лейб, чья столица Шпола находилась в нескольких верстах от Златополя, выглядел живым олицетворением этого отвратительного упадка. С ним-то я и собирался сразиться в первую очередь, не сомневаясь, что весть об этом мгновенно разлетится по всем хасидским городам и местечкам.

В конце лета я собрал учеников и объявил, что мы переезжаем. Они радостно зашумели: по общему мнению, мой двор уже сильно перерос скромную Медведовку.

– Значит, в Смелу? – полуутвердительно проговорил Шимон. – Давно пора, рабби.

– В Златополь, – остудил я всеобщее воодушевление.

– В Златополь?..

Послышались вздохи разочарования, но никто не посмел возражать.

– Вы всё поймете позднее, – сказал я и отпустил их готовиться к переезду.

Златопольская община встретила нас с благоговейным трепетом: столь непритязательное местечко даже в самых смелых мечтах не рассчитывало на приезд правнука самого Бешта. К тому же они и представить не могли, что я заявился туда без приглашения Зейде, признанного хозяина этих мест. Габай главной синагоги пришел, чтобы поприветствовать почетного гостя, а заодно и поинтересоваться, надолго ли я завернул в их тесный уголок.

– Пока не планирую уезжать, – ответил я.

– Значит, рабби останется на осенние праздники? – обрадовался габай. – Возможно, рабби окажет нам честь и возглавит молитвы Нового года и Судного дня?

Я милостиво согласился. Взрыв как раз и произошел в канун Судного дня, во время исполнения молитвы «Коль Нидрей». Местный хазан, как видно, считал, что располагает двумя чрезвычайно весомыми причинами для гордости – красивым голосом и красивой женой. Распевая молитвы на церемонии Нового года, он то и дело переглядывался, перемигивался и обменивался улыбками с супругой, которая наблюдала за мужем с галереи и пыжилась ничуть не меньше него. Этот праздник тщеславия раздражал меня с самого начала, но когда хазан стал подмигивать еще и во время «Коль Нидрей», обращенной к Всевышнему покаянной мольбы освободить нас от взятых на себя, но неисполненных обетов, я не выдержал и остановил молитву.

– Довольно! – приказал я хазану. – Вижу, здесь привыкли к чему-то другому, но я не позволю осквернять эту священную молитву в моем присутствии. Церемония Судного дня не концерт и не повод для суетной гордости. Тот, кто желает распускать павлиний хвост, может делать это дома, вдали от людских глаз. Уверен, что Творец оценит это по достоинству, ведь Судный день – время покаяния и приговора. Шимон, подойди и начни сначала.

Хазан, побагровев от обиды, уступил свое место Шимону, и тот довел молитву до конца – пусть и не столь мелодично, но с полной душевной отдачей, слезами и искренним волнением. Думаю, эту разницу отметили все присутствующие. В следующую субботу я произнес проповедь, в которой объяснил, что точно так же можно отличить истинного цадика от ложного. Только полный дурак не понял бы, что имеется в виду прежде всего Зейде. Мои ученики согласно кивали, златопольцы испуганно переглядывались.

Как и следовало ожидать, оскорбленный хазан при первой же возможности побежал в Шполу жаловаться и ябедничать. Зейде примчался в Златополь в сопровождении внушительной свиты, остановился в своей местной резиденции и потребовал меня к ответу. Судя по виду гонца, его хозяин рассвирепел не на шутку. Но я даже не привстал со стула: истинный цадик не ходит на поклон к ложному. Арье-Лейбу не оставалось ничего, кроме как принять вызов и ответить войной на войну. Меня громогласно обвинили в преступном неуважении к святому старцу.

– Я запрещаю ему оставаться в Златополе! – кричал Зейде в синагоге. – Я запрещаю своим хасидам приближаться к этому наглецу!

Смущенный габай снова пришел ко мне с вопросами.

– Пока не планирую уезжать, – ответил я точно теми же словами, что и раньше. – Напротив, хочу помочь Златополю и его общине очиститься.

– Очиститься? От чего? – изумился габай.

– От греха идолопоклонства. Сразу после праздников мы непременно проведем церемонию очищения. Советую участвовать в ней всем, кто не хочет вступать в новый год с душой, запятнанной грехом Йеровоама. Помните? У этого проклятого царя, поклонявшегося золотому тельцу, нет доли в будущем мире…

Захолустный Златополь не переживал такого волнения со времен гайдамаков. Война продолжилась. Зейде не гнушался ничем – ни насилием, ни ложью. По сути, он не мог обвинить меня ни в чем: раздел территории не был закреплен никаким законом и держался лишь на добровольном согласии цадиков не претендовать на чужие владения и не переманивать чужих хасидов. Поэтому в ход пошла клевета: несколько месяцев спустя старец разослал гонцов к самым уважаемым цадикам, называя Нахмана из Медведовки последователем лжемашиахов Шабтая Цви и Яакова Франка. Никто не принял этого всерьез. Думаю, в тот момент цадики еще не оценили исходящую от меня опасность. Возможно, дядя Барух и другие полагали, что я всего лишь намерен захватить вотчину старого Арье-Лейба и на этом успокоиться.

Тем временем я упорно держался за Златополь. Нельзя сказать, что хасиды Зейде перебегали ко мне толпами. Старый цадик требовал от них всего лишь денег и подчинения, и это делало его понятным. В отличие от этой дешевой, но лживой ясности истинная молитва требует полной отдачи. Душа, преследующая сердце, пугает и лишает сна; кажется, что намного проще отгородиться от нее, отговориться житейскими проблемами, отделаться покупкой амулета. Именно это и предлагали простому люду такие цадики, как Зейде, и простой люд соглашался из соображений легкости и удобства. Мог ли я рассчитывать, что большинство откажется от легкого и удобного в пользу трудного и опасного? Конечно, нет – по крайней мере, не на этом этапе.

Пока что мне хватало и тех немногих, которые понимали, чем оборачиваются иллюзорная легкость и обманчивое удобство. Число моих учеников росло медленно, но верно. Понимали ли они меня до конца? Знали ли о том, что я задумал? Не думаю. Как тот четвертый врач из притчи, я действовал постепенно, не торопя события, мало-помалу приучая их к мысли о грядущем Избавлении. Они должны были понять, что перед ними Величайший Праведник Поколения, еще до того, как я объявлю об этом, – понять и поверить всем своим существом. Лишь тогда я мог положиться на них как на вестников Правды, призванных донести ее во все уголки заблудшего мира.