Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 46)

Весь остаток дня мы изучали подслеповатые снимки и размытые кадры, безуспешно пытаясь выудить из моря зыбких изображений золотую рыбку желанного следа. Потом я разогнал ребят по домам и, оставшись один, стал заново перепроверять уже проверенное ими. А вдруг кто-то что-то пропустил? Бывает же такое – отвернулся, чтобы обменяться словечком-другим с соседом, и как раз в этот самый момент промелькнуло в толпе ненавистное лицо Шейха… Я занимался этим переливанием из пустого в порожнее большую часть ночи, пока не свалился: уснул прямо там же, в командном бункере, уронив голову на стол рядом с новым монитором, сменившим расколошмаченный мной.

Меня разбудил кэптэн Маэр.

– Пойдем к тебе, – сказал он, – есть разговор.

Часы показывали около двенадцати – видимо, дня. «Сейчас будет полоскать за ругань и разбитую мебель, – равнодушно думал я, следуя в фарватере босса. – Да и черт с тобой. Вычитай из зарплаты – нужна она мне, моя зарплата… Увольняй на фиг – нужна она мне, моя работа… Ставь меня к стенке – нужна она мне, моя жизнь…» Мы зашли в мой кабинетик; начальник, как и положено, сел в кресло и указал мне на стул. Для начала мы оба значительно помолчали, и я, как всегда в таких случаях, не выдержал первым:

– Что? Писать заявление?

Кэптэн Маэр тяжело вздохнул:

– Какое заявление, парень? Ты ведь герой. Я не шучу. Настоящий герой. Ты один стоишь целого отдела. Думаешь, наверху этого не понимают?

– Спасибо, босс, – усмехнулся я. – Жду продолжения. Ты ведь наверняка припас какое-то «но».

– Какое «но»?

– Простое. Есть такая частица – «но», отменяющая все, сказанное прежде. Ты, парень, неплохо работаешь, но придется дать тебе пинка под зад и выпереть к чертовой бабушке. Ты герой, но посылаешь начальство куда не следует. Ты временами полезен, но во все остальное время приносишь только вред. И так далее. Где оно, твое «но»?

Кэптэн снова вздохнул:

– Ладно. Вот тебе мое «но». Ты герой, но начальство у тебя дерьмовое. Доволен?

– И это все? – не поверил я.

– Все, – кивнул он.

Мы снова немного помолчали, и снова сломался именно я:

– Босс, я, наверно, чего-то не догоняю. Ты меня зачем сюда позвал?

– Ну как… – кэптэн Маэр воздел глаза к потолку. – Позвал, чтобы извиниться за вчерашнее. Правильно ты меня послал. Но, думаешь, я до этого не послал директора? Думаешь, он еще раньше не послал главу правительства? Думаешь, глава правительства не послал самого Создателя? Так уж устроена эта пирамида, парень, ничего не попишешь.

Он стал барабанить пальцами по столу.

– Ясное дело, – сказал я. – Все понятно, босс, не переживай. Мы ведь не вчера родились, кое-что видели. Ты меня тоже прости за ругань и за… Можешь вычесть из зарплаты, если что. В общем, проехали. Я пойду?

– Сиди! – остановил меня кэптэн. – Сиди, я еще не закончил. Хочу, чтоб ты знал: тебя тут очень ценят. И уважают. Ты не один. Мы все тут за тебя, в любой ситуации. А мне ты вообще как сын. Усек?

Я вытаращил глаза. Чем дольше продолжался наш разговор, тем более непонятным он становился. Чего от меня хотят? На столе зазвонил телефон внутренней связи. Кэптэн Маэр схватил было трубку, но я оказался проворней.

– Дай мне! – крикнул босс. – Я жду звонка!

Вот еще. Мой кабинет, мой телефон. А ты жди звонка на свой и в своем. На проводе был один из моих ребят:

– Клайв, объявился Мухсин! Громко объявился. Взорвался в кафешке, гад. Шестеро убитых. В Иерусалиме…

Затем он назвал улицу – метрах в двухстах от моей квартиры. Я перевел взгляд на напряженное лицо Маэра и вдруг всё понял. Я. Понял. Всё. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – такой была ее последняя фраза. Ее последняя услышанная мною фраза. Я аккуратно опустил трубку на рычаг и взял со стола ключи от своей машины.

– Не надо, – безнадежно проговорил за моей спиной кэптэн Маэр. – Не надо тебе туда, парень. Не надо…

Но я уже бежал по коридору, и к лифту, и – не дождавшись лифта – по лестнице, и к машине, и – под едва успевший подняться шлагбаум – наружу, по улицам, по улицам, по улицам и к желтым лентам заграждения, мимо полицейских – туда, откуда отъезжали последние амбулансы с ранеными, где суетились облаченные в пластик криминалисты, а ультрарелигиозные добровольцы собирали с земли, со стен, с мостовой, с мебели, с деревьев и кустов ошметки человеческой плоти. Лейла оказалась в четвертом по счету мешке. Черные спутанные волосы, бледная щека, раскрытые невидящие глаза. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью…»

Меня отвели в сторонку, усадили, налили воды. Потом рядом постоянно находился кто-то: клал руку на плечо, обнимал, приносил воду, произносил какие-то неразличимые бессмысленные слова, поднимал со стула, сажал на стул, снова приносил воду и снова клал руку на плечо – неизвестно зачем и для чего. Впрочем, кэптэн Маэр предупредил меня об этом заранее: «Ты не один». А мне-то как раз больше всего хотелось остаться одному. Хотелось, но просто не было сил прогнать этого кого-то, скинуть с плеча эту руку, отодвинуть этот чертов стакан с этой чертовой водой.

Конечно, Джамиль не поверил в инсценировку. Как выяснилось впоследствии, они следили за моей квартирой из овощной лавки напротив, отрядив для этой цели двоюродного брата одного из арестованных боевиков «новой группы». Он нанялся туда в помощники и опознал Лейлу, когда та, вопреки моим запретам, вышла на улицу глотнуть свежего воздуха. Оказалось, что вот уже несколько дней подряд она выбиралась в ближайшую кафешку за утренним круассаном. Всего десять минут туда и обратно. Не сидеть же все время взаперти.

Почему пояс смертника надели именно на Мухсина? Зная Джамиля Шхаде, я не сомневался в ответе: он всегда предпочитал перестраховаться и потому не мог больше доверять единственному уцелевшему связнику, даже если тот по всем признакам заслуживал полного доверия. Почему спасся от ареста именно он? Не следят ли за ним? Не завербовали ли его? Есть ли смысл искать ответ на эти вопросы, когда можно решить проблему одним нажатием кнопки? И он таки нажал, в отличие от нас, не нажавших. Иногда кажется, что «не нажать» – значит воздержаться от действия. Но это не так: ненажатие – тоже действие. Действие, убившее мою Лейлу, а с нею еще пятерых. Вот только имел ли я право упрекать кого-то больше, чем самого себя? Ведь решение оставить на свободе Мухсина Омара принадлежало именно мне – мне и никому другому. А значит, я был причастен к ее смерти ничуть не меньше проклятого Шейха.

Я вышел на работу утром следующего дня.

– Ты уверен, что так лучше? – спросил кэптэн Маэр. – Если хочешь, дам отпуск.

– Уверен, – кивнул я.

Он кивнул в ответ, и на этом мы закрыли тему Лейлы раз и навсегда. Ее имя здесь никогда больше не упоминалось – во всяком случае, в моем присутствии. То ли и в самом деле забыли, то ли усиленно проявляли тактичность, не слишком характерную для здешней ментальности нараспашку.

А я? Что происходило со мной? Сложно сказать… или, напротив, просто. Я полностью исключил из своей жизни условное наклонение, то есть запретил себе думать о том, «что могло бы быть, если…». Для меня осталась только безусловность, и этой единственной безусловностью был он, Джамиль Шхаде. Я просыпался с мыслью о нем и так же засыпал. Его ненавистное лицо постепенно заняло в моей памяти место любимого лица Лейлы. Неудивительно: как-никак родные брат и сестра. Их общие схожие черты сливались для меня в одно целое, как ненависть и любовь. Джамиль виделся мне повсюду – в каждом прохожем, за ветровым стеклом каждого автомобиля, в каждом окне каждого дома, даже в зеркале – в те редкие моменты, когда я находил время побриться.

Он был везде и нигде. Находящийся в поле любого взгляда и в то же время невидимый, неуловимый, не оставляющий следов. И раньше непревзойденный мастер конспирации, теперь он возвел эти свои умения в ранг искусства. Не помогали ни новейшие средства слежения и прослушки, ни изощренная электроника. Ни беспилотники в небе, ни наблюдатели на земле. Ни подкупленные информаторы в городах, ни личные враги семьи Шхаде в деревнях… Вся эта немалая мощь вдребезги разбивалась о несокрушимую скалу его системы безопасности. Казалось, он видел дальше нас на два шага вперед, предугадывая и нейтрализуя наши ухищрения задолго до того, как мы пускали их в ход.

Мы расставляли хитроумные ловушки – он обходил их с издевательской легкостью. Мы засылали к нему шпионов – и день-другой спустя находили их с перерезанным горлом, подвешенными за ноги на столбе наподобие баранов. Мы пытались расколоть арестованных наудачу боевиков – они могли петь о чем угодно, но едва лишь разговор касался Шейха, становились молчаливей могилы. Его боялись больше, чем смерти, и, уж конечно, намного больше, чем нас.

После очередной неудачи я пришел к боссу и попросил не трогать меня как минимум неделю.

– Все-таки хочешь в отпуск? – уточнил он.

– Нет. Хочу запереться у себя в кабинете, отключить телефоны и повесить на дверь табличку «Стучать запрещено». Впрочем, если надо, можешь считать это отпуском.

Кэптэн Маэр пожал плечами:

– Окей. Неделя так неделя. Могу я спросить зачем?

Я помотал головой:

– Пока и сам не знаю. Но есть одна идея…

Идея и в самом деле была. Не уверен, что впервые она пришла в голову именно мне. Одна из наших видеонаблюдательниц поставляла намного больше значимой информации, чем другие. Девушки вообще в два-три раза внимательней, чем парни, но эта Сигалит проявляла поистине необычайную зоркость. Когда я спросил ее, в чем секрет, девушка рассмеялась: