Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 33)

А вот другой вопрос: зачем она позвонила? Есть ли смысл сначала направлять к тебе убийцу, а потом беспокоиться о твоей судьбе, звонить и выяснять, остался ли ты цел и невредим? Гм… Отчего бы и нет? Разве сам я не подготовил в свое время операцию, которая могла привести к ее гибели, а вслед за тем радовался отмене? Выходит, я ей небезразличен – так же как и она мне?

Я зажал голову между ладонями и сильно потряс ее, чтобы выбросить, вытравить, вытрясти эти проклятые мысли. Правильно говорит кэптэн Маэр: надо забыть об этой вредной чуши, когда работаешь с информатором. Забыть о симпатиях и антипатиях, о сердце и о животе, о черных глазах и спутанной гриве волос. Выбросить в мусорный бак все, кроме соображалки, глаз, ушей и нюха… «Но сейчас-то у меня нет и этого, – вяло думал я. – Нет вообще ничего, ноль, нада, гурништ. Выжатый без остатка лимон – и тот годится в употребление намного больше меня».

Дорога домой в Иерусалим выглядела по меньшей мере путешествием на Марс, задачей немыслимой сложности. У меня достало сил лишь припарковаться в неположенном месте, откинуть сиденье и закрыть глаза. Телефон зазвонил, как мне показалось, почти сразу вслед за этим, но, взглянув на экранчик, я обнаружил, что проспал три с половиной часа.

– Да? Кто это? – мне с трудом удалось справиться с хрипотой.

– Это я. Не вешай трубку, пожалуйста, – быстро проговорила Лейла.

– Ты с ума сошла. Четвертый час ночи. Не могла дождаться утра? Я спал…

– Не могла. Не могла. Ты спал, а я не могла…

– Что ты от меня хочешь?

– Хочу встретиться.

– Нет. Не сейчас. Я найду тебя позже. Давай спать, Лейла.

– Подожди! – закричала она. – Я должна тебе сказать! Это не я! Слышишь? Это не я! Я тут ни при чем! Клянусь тебе, слышишь?!

Я отсоединился. Довольно. «Это я». «Это не я». Врет или не врет? Если есть сомнение, значит, врет. Ни симпатий, ни антипатий. Соображалка, глаза, уши и нюх. Не могла она… А я могу? Я могу теперь вечно смотреть на портрет Шломо Ханукаева?.. Так. Что нам говорит соображалка?

Соображалка утверждала, что трех с половиной часов вполне достаточно для частичного восстановления сил. Я завел двигатель и сорок минут спустя входил в дверь своей квартиры. На похоронах, которые состоялись днем, я уже был как новенький и, поймав вопросительный взгляд кэптэна Маэра, ответил ему бодрой улыбкой. Мол, не боись, босс. Мол, дел невпроворот, но мы справляемся. Он кивнул и отвернулся.

Дел действительно было невпроворот, но насчет «справляемся» я сильно преувеличил. Мы явно не справлялись. Джамиль Шхаде переигрывал нас по всем статьям. Подготовленные им человекобомбы взрывались в иерусалимских автобусах, за столиками тель-авивских кафе, в модных ресторанах Хайфы, в многолюдных залах ожидания автовокзалов. Страну накрыло облако страха – липкое, отвратительное, безнадежное. Люди боялись выходить из дому и отправлять в школу детей. Общественный транспорт и вовсе опустел: на железнодорожную станцию или на остановку автобуса шли лишь по крайней необходимости. Обычные соседские сплетни вытеснялись реальными рассказами о родственнике или знакомом, который чудесным образом спасся, случайно опоздав именно на «тот» междугородний рейс.

При этом Шейх постоянно совершенствовал методы, усложнял планы и старался не повторяться, чтобы снова и снова застигнуть нас врасплох. В какой-то момент смертники стали ходить парами. Сначала они взрывались одновременно: к примеру, в двух разных концах многолюдного рыночного ряда – в расчете на давку, которая должна была возникнуть, когда запаниковавшая толпа бросится от краев к середине, топча упавших и карабкаясь вверх по телам. Возможно, где-нибудь так бы и произошло, но только не в здесь, где люди в любую минуту бессознательно готовы к подобным сценариям. Они и в самом деле бросались бежать, но не от места взрыва, а, напротив, к нему – помогать раненым и искалеченным.

Учтя ошибку, Шхаде немедленно внес поправку: теперь второй смертник взрывался точно там же, где и первый, терпеливо подождав, пока вокруг стонущих и истекающих кровью жертв соберется достаточно много медиков, полицейских и добровольных помощников. Конечно, мы тоже не сидели сложа руки. Кто-то может подумать, что, разлетевшись на сотни ошметков, человекобомба не оставляет следов. Это далеко от реальности: как правило, спустя уже несколько часов на наши столы ложились меморандумы с именами убийц-самоубийц, их фотографиями, адресами и подробностями жизненного пути. Проходило еще несколько часов – и мы узнавали маршрут их последнего пути, включая номера автомашин, координаты их хозяев и фамилии таксистов.

Одна проблема: на этом все и обрывалось. Быстро миновав первые этапы, мы словно утыкались в непроницаемую стальную стену тотальной конспирации. И если бы только в одну – перед нами вырастала целая система стен, одна другой толще. Даже если удавалось заглянуть чуть дальше, то есть продвинуться от водителя, который привез шахида, к тому, кто доставил смертнику поясную бомбу, начиненную шурупами и металлическими шариками, это мало что давало. Пытки в подвалах арабского гестапо не прошли для Джамиля даром: теперь он утроил осторожность, максимально обезопасив не только себя, но весь ближний круг своих заместителей, полевых командиров, химиков, инженеров, изготовителей бомб и мастеров психологического давления, занятых поиском и мобилизацией смертников.

Взрыв в университетском кафетерии на Подзорной горе тоже стал для нас неожиданностью, потому что кампус был окружен забором и весьма неплохо охранялся. Этим терактом Шхаде словно говорил нам: «Смотрите, я могу проникнуть куда угодно, обойти любых сторожей!» Новым оказался и метод: на сей раз они обошлись без смертника, подложив в кафе начиненную взрывчаткой сумку. Кэптэн Маэр вызвал меня, чтобы спросить, почему бы мне не встретиться с Лейлой.

– Она ведь учится в университете, не так ли?

– Так, – согласился я. – Ну и что? Там многие учатся.

– Вызови ее, поговори, прощупай… – он ухмыльнулся. – «Прощупай» – в смысле «разузнай», не пойми буквально. Может, она слыхала чего от студентов-соплеменников. Сестре Джамиля должны доверять. Надави, если надо. Это ведь ты ей пропуск в Иерусалим устроил? Ну вот: ты устроил, ты и отменить можешь…

Я послал Лейле сообщение. Она перезвонила, но не сразу, а через два дня:

– Что случилось? Вдруг вспомнил обо мне? Старая любовь не ржавеет?

Она явно пыталась скрыть неловкость под наигранной бравадой. Но я не поддержал шутливого тона – просто назвал адрес и время.

– Так поздно? – удивилась Лейла. – И так близко к моим родственникам?

– Ты ведь бегаешь по вечерам, когда остаешься в Шейх-Джаррахе? Ну вот. Слегка измени маршрут, – сказал я и повесил трубку.

За пять минут до назначенного времени я, предупредив охрану, открыл заднюю калитку в полутемном переулке за «безопасной квартирой». Не знаю, чего мне хотелось больше – чтобы она пришла или нет. Казалось, что вместе со мной в сторону близкого перекрестка уставился со своего портрета Шломо Ханукаев. Мое сердце екнуло, когда, обогнув угол, она легкой трусцой миновала освещенный круг последнего фонаря и продолжила дальше – в темноту, туда, где в тени забора поджидал ее я. А ну-ка, спокойно, кэптэн Клайв! Ни симпатий, ни антипатий. Только соображалка и… и… не помню, как там дальше…

Когда Лейла поравнялась со мной, я шагнул вперед и, быстро схватив за локоть, втянул ее за собой в сад. Ахнув от неожиданности, она почти упала на меня.

– Бог ты мой, как я испугалась! Надо же предупреждать!

Мы снова стояли нос к носу, грудь к груди. Я вдохнул головокружительный запах ее волос и отстранился. Соображалка и нюх – вот как.

– Пойдем, Лейла. По этой дорожке.

– Что это за место? – начала она и осеклась, увидав у входных дверей охранника с автоматом.

– Место как место, – отрезал я. – Заходи.

Мы вошли в гостиную. Как и все «безопасные квартиры», эта была обставлена на манер третьеразрядной гостиницы. Впрочем, бедность обстановки компенсировалась богатым набором скрытых камер и микрофонов. Лейла села в продавленное кресло возле журнального столика и уставилась на меня:

– Зачем ты привел меня сюда?

Я пожал плечами:

– Это место принадлежит Шеруту. Отныне мы будем встречаться здесь.

– Вот еще! – возмущенно фыркнула она. – За кого ты меня принимаешь?

– За обманщицу. За манипулятора. За пособницу террористов. Я не верю тебе, Лейла. Не верю ни на грош. Ты использовала меня.

– Чушь! Кому ты нужен? Тоже мне, кэптэн…

Она состроила презрительную гримасу. Мы сидели друг против друга, обмениваясь неприязненными взглядами, как два непримиримых врага. Я использовал ее, чтобы добраться до Джамиля; она использовала меня, чтобы устроить теракт в Хадере. Я не верил ей, она не верила мне, мы были квиты.

– Что тебе от меня надо? Я арестована?

– Пока нет. Что ты знаешь о взрыве в университете?

– То, что написано в прессе и сказано по телевидению. С чего это я должна знать больше?

– Лейла, хватит играть в эти игры, – с нажимом проговорил я. – Ты сидишь сейчас в конспиративной квартире Шерута и говоришь с человеком из Шерута, но при этом не арестована. Шерут выписал тебе пропуск в Иерусалим и помог перевестись в университет. По-твоему, что это значит? Молчишь? Хорошо, я отвечу за тебя. Это значит, что ты информатор. Вот так, очень просто. А коли ты информатор, то будь добра и вести себя как информатор. Если не хочешь продолжать эти отношения, нет проблем. Тогда верни то, что получила. Верни пропуск, университет, свободу – всё. Возвращайся в свою чертову деревню, где все считают тебя еврейской подстилкой, опозорившей семью, и недоумевают, почему родной братец еще не перерезал тебе горло. Валяй, возвращайся!