Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 35)

Первый был праведником, поэтому гонец отдал ему все золотые, попросив оставить один себе, а остальные передать другим от имени царя.

Второй был беден и голоден. Даже не дослушав праведника, он схватил золото, разменял в трактире на медяки и пропил за несколько дней.

Третий был хитрецом. Он внимательно выслушал рассказ, взял подарок и ответил витиеватой благодарностью, подумав при этом так: «Понятия не имею, что это за царь и чего он хочет, но пока от его имени приходят монеты, лучше славить его погромче, чтобы присылал снова и снова. А перестанет присылать – плюнем, обругаем и найдем нового».

Четвертый, самый умный, внимал праведнику с большим недоверием, а потом долго молчал, обдумывая ответ.

«Что-то я не очень понял, – сказал он наконец. – С чего это кто-то просто так раздает кому попало золотые монеты? Нет ли тут обмана? Нет ли взяточничества и подкупа? Скажи, ты сам-то видел этого царя?»

«Нет, – признался праведник. – Гонец передал мне золото от его имени».

«Ну а коли не видел, откуда вообще известно, что он существует? Вот тебя я вижу и монету эту вижу, но брать деньги неизвестно от кого, извини, не стану. Себе дороже».

«В самом деле, – подумал праведник, – никто не видал великого царя вживую. Наверно, от этого и происходит вся неразбериха. Я-то верен ему, но вот остальные… Умник верит только глазам своим, хитреца интересует лишь собственная шкура, а бедняк даже слушать ничего не захотел. Зато я у всех на виду, да и золотые у меня в руках. Отчего бы не сказать людям, что я и есть царь? Ведь я так или иначе исполняю его волю. От этой маленькой лжи не случится ничего страшного – напротив, в мире будет больше веры, а значит, больше добра».

И стал праведник лжецом. Зато остальные дружно признали в нем царя. Бедняк попрошайничает у его дверей и требует дать на водку, а напившись, бьет стекла. Хитрец фальшиво славословит, хотя и зыркает все время по сторонам в надежде найти более выгодного покровителя. Ну а умник так и норовит свергнуть праведника-лжеца, чтобы усесться на трон самому. И никто из них при этом не верит в настоящего царя, да и сам бывший праведник уже порядком о нем подзабыл.

Я слышал эту историю от отца, а тот – от деда, моего тезки, рабби Нахмана из Городенки, который удостоился чести взойти в Землю Израиля и быть похороненным в ней еще до моего рождения. А ему, что вовсе не исключено, рассказал ее сам Бааль-Шем-Тов, чьим ближайшим учеником, другом и доверенным лицом был до самой смерти учителя отец моего отца.

Кому из четверых «попавшихся царю на глаза» можно было уподобить меня? Конечно, не умнику и не хитрецу. Я не испытывал ни малейшего сомнения в существовании Вседержителя. Я также не требовал ничего взамен своей веры; не проклинал Творца и не отказывался от Него при виде ужасающих испытаний, выпавших на долю моего несчастного, гонимого властями и вырезаемого казачьими клинками народа. Меня возмущала вопиющая глупость и неблагодарность тех, чья вера в небеса рушилась при виде земных бед и несчастий.

Бедняк – вот кем я ощущал себя после урока, преподанного мне в Гусятине. В точности как он, так и я жадно вцепился в протянутую мне золотую монету счастья. Так и я, не позаботившись разобраться в смысле происходящего, бросился разменивать драгоценное золото на медяки земных радостей. Так и я растратил подаренное богатство в трактирном пьянстве и обжорстве. И что с того, что не водка пьянила меня, а телесное наслаждение? Это сомнительное отличие не только не облегчало тяжесть моего похмелья, но, напротив, стократно усугубляло его.

Впрочем, и праведник из притчи никак не мог служить мне примером. Полученный им подарок пошел на покупку блестящей мишуры для мантии ложного царя. Подобную мерзость я слишком долго наблюдал при дворе дяди Баруха, «Тульчинского герцога». Наверно, отец и познакомил-то меня с историей об этой четверке, дабы предостеречь от неправедных шагов. Но для того чтобы изменить праведности, нужно сначала ее достичь, а я был все еще далек от этой цели. До Гусятина я непрерывно угнетал свое тело, полагая, что благодаря посту и ограничению оно избавляется от соблазнов. Увы, соблазны от этого только росли: чем настойчивей я отказывался от еды, тем больше мне хотелось есть; чем упорнее я устремлял взгляд в землю, тем сильнее меня тянуло смотреть на женские ноги.

– Пожалей себя, – качая головой, говорил реб Гирш из Острополя. – Разве ты не знаешь, что твой прадед терпеть не мог подобных самоистязаний?

Я знал. Знал, но не понимал причины. Почему Бешт запрещал своим ученикам заниматься умерщвлением плоти? Неужели их не мучили те же животные позывы, которые пытаются овладеть мною? Неужели я настолько безнадежен, что не в состоянии справиться с греховностью своего тела?

Гусятинский урок дал мне ответ на эти вопросы. Самоистязание – оборотная сторона соблазна. Оно произрастает из того же корня: из страсти, из желания. Именно поэтому пост и ограничения ведут лишь к усилению животных инстинктов. Секрет праведности – в бесстрастии и в равнодушии вместо греховной любви к собственному телу и вместо бесполезной ненависти к нему. Наверно, до Гусятина и до гибели моего первенца я был слишком молод и глуп, чтобы понять и почувствовать это на своем опыте. После Гусятина мне оставалось лишь благодарить Творца за то, что Он, в бесконечной милости Своей, положил в мой карман еще один золотой, научив бесстрастию, без которого нет и не может быть праведника.

Когда мне исполнилось восемнадцать, умерла жена моего тестя, Зосина мать, и реб Эфраим, как и положено овдовевшему добропорядочному еврею, немедленно женился снова. Его новая супруга оказалась немногим старше Зоси, и две женщины никак не могли поделить одно домашнее хозяйство. Вскоре тесть начал намекать, что гусятинское гнездо стало тесноватым для двух семей. Правду говоря, для этого имелись некоторые основания: у нас с Зосей к тому времени родилась уже вторая дочка. Но думаю, что главная причина заключалась в другом: я не демонстрировал и тени намерений превратиться в знаменитого цадика, то есть не оправдывал надежд, которые лелеял реб Эфраим, выдавая за меня свою дочь. Наконец он перешел от намеков к разговору напрямик.

– Бери семью, Нахман, и начинай самостоятельную жизнь в своем собственном доме, – сказал он.

– У меня нет собственного дома, – напомнил я.

– Не беда, – успокоил меня тесть. – В соседней Медведовке отродясь не было своего цадика. Тамошняя община будет счастлива, если правнук Бешта откроет там новый хасидский двор. К тебе станут ездить из всех окрестных сел и местечек. Так прокормишь семью и даже разбогатеешь. Известное дело: чем больше хасидов, тем богаче цадик. Посмотри хотя бы на своего дядю, рабби Баруха, да благословится имя праведника!

Я не стал возражать; напротив, искренне поблагодарил тестя за пять действительно благодатных гусятинских лет и спросил, каковы размеры Зосиного приданого, которое мы сможем забрать с собой для первоначального устройства на новом месте. Реб Эфраим рассмеялся:

– Какое приданое, Нахман? Вы давным-давно проели его и потратили! Скажи спасибо, что я не требую от тебя выплату долга!

«Проели и потратили, – подумал я. – Как тот бедняк из притчи…»

Мы с Зосей и маленькими дочками уехали из Гусятина в Медведовку на двух хозяйских подводах – мой тесть так торопился избавиться от нас, что не взял денег ни за переезд, ни за первый год аренды подслеповатой полуразрушенной хаты, где нам теперь предстояло жить. Когда возницы, сбросив на землю перед калиткой несколько узлов с нашим скудным имуществом, укатили назад, Зося обняла девочек и заплакала:

– Чем я буду вас кормить? Нухи! Что ты молчишь, Нухи?..

В ту минуту я попросту не знал, как ответить на этот вопрос. Самому мне было не привыкать поститься целыми неделями, но смогу ли я объяснить жене и детям, что такое равнодушие к еде? К счастью, реб Эфраим оказался прав в своей оценке настроений здешней общины. Мы еще не успели перетащить узлы в хату, как плетень облепила толпа любопытных. А затем прибежал запыхавшийся Шимон, сын Бера, и уверенно взял в руки бразды правления новорожденным хасидским двором Медведовки. Вскоре колченогий стол в горнице ломился от пирогов, караваев, копченой рыбы, вареного картофеля и прочих принесенных соседями угощений, так что стало ясно, что нам вряд ли угрожает голодная смерть – по крайней мере, не в ближайшем будущем.

Раскрасневшаяся Зося, мгновенно войдя в непривычный для себя статус супруги цадика, принимала подарки и подношения, распоряжалась, что куда положить, и одновременно добавляла Шимону новые и новые пункты к перечню неотложных завтрашних и послезавтрашних дел. Шимон кивал, морщил круглое доброе лицо и добросовестно повторял за хозяйкой:

– Крышу перекрыть, печку поправить, окна вставить, стол починить, сарай вычистить, огород вскопать…

А я сидел в стороне от этой суматохи и со страхом ждал, когда настанет моя очередь исполнять ремесло цадика, то есть раздавать благословения богачам, выслушивать жалобы обделенных, разрешать споры забияк, утешать безутешных вдов и давать уроки талмудической премудрости широкому кругу узколобых учеников. Ждал и в который уже раз благодарил Создателя за подаренные мне счастливые гусятинские годы, которые я провел в наивной надежде, что никогда не стану похожим на лжеправедника из притчи, восседающего на чужом троне в окружении умников, хитрецов и бедняков. Что я никогда не буду дядей Барухом… что, по крайней мере, до этого не дойдет! И вот – пожалуйста…