Алекс Стар – Наглый гинеколог для булочки-девственницы за 40 (страница 2)
Его пальцы играют на моём жарком и раскрывшемся теле невероятную симфонию страсти, и я знаю, что это только начало…
Мои тайные любовники, мои сладкие мальчики только разогреваются, а они способны на многое… О да, так… так…
– Да… Да, да, любимый… – громко кричу я, покачивая бёдрами, и вдруг сама себя бужу своими же громкими криками.
Вглядываюсь в темноту вокруг себя: никого…
А может быть, они всё-таки здесь? Ждут, когда я засну, чтобы снова явиться ко мне, целовать, ласкать и обладать мною… И я чувствую пряное тянущее ожидание внизу своего животика…
Кладу на него руку и натыкаюсь на раскрытый томик стихов Байрона:
И я снова погружаюсь в липко-сладкий сон, в котором у меня назначено свидание с моими двумя возлюбленными… Или даже с тремя?
3
– Моя богиня… – снова возвращаюсь я в свой сладко-пряный мир волшебных снов и грёз.
И вижу, как он склоняется надо мной. Лорд Байрон. Высокий, стройный – в самом расцвете своей славы. Его тёплая ладонь сжимает мою спелую податливую грудь, сначала нежно, но настойчиво, перебирает между подушечками пальцев мой твердеющий сосок, и вот я уже таю и теку в его умелых руках…
Он наклоняется к моему лицу, и я вижу его тонкий аристократический профиль, яркие карие глаза, и эти губы…
О, эти невероятно сладкие губы…
– Королева… Аврора… Венера… – хрипло повторяет он своё заклинание, и вот его рот накрывает мой, и язык врывается в мой ротик…
Наши зубы яростно клацают друг о друга, пока языки сливаются, переплетаются, как две нежные змеи, и его руки мнут и ласкают мои груди, пока я распутываю эти странные завязки на его брюках, освобождая на волю его нетерпеливое желание.
Его горячий пылающий член, который обжигает мне ладони.
О Боже! Он так прекрасен, и я не могу больше сопротивляться этому чувству, этому ненасытному желанию:
– О Джордж, любимый… – встаю я перед ним на четвереньки, и его алый набалдашник упирается мне прямо в чуть припухшие и влажные от нашего поцелуя губки…
Обхватываю его головку, начинаю медленно и сладострастно посасывать её, чувствую, как всё разгорается у меня внутри.
Моя киска пылает и горит, и я чувствую, как она истекает липкой влагой, как вулкан – лавой…
Мои пальцы крепко обхватываю тугой и твёрдый ствол знаменитого поэта, и я чувствую, как он напрягается и твердеет под ними. Наливается ещё больше силой и желанием…
Я покачиваю бёдрами в такт движениям губ и языка, пока обсасываю, вбираю в себя целиком этот огромный, буквально дымящийся фаллос, и вдруг ощущаю, как крепкие руки обхватывают мои мягкие бёдра сзади…
Сжимают их, оставляя алые следы на белоснежной коже, и что-то шёлковое и нежное трётся о мою пылающую влажную киску…
– Ах ты моя лошадка, – слышу хриплое бормотание за спиной, пока мой рот заполнен другим мужчиной.
И вот твёрдый тёплый ствол входит, проскальзывает в меня сзади, и я вся сжимаюсь и пульсирую, принимая его в себя…
– Антоша… – выдёргиваю я член изо рта, и лорд Байрон властно кладёт свою ладонь на мой затылок:
– Богиня… Я уже близко… Умоляю, не останавливайся…
– О да, моя собачка… Соскучилась по мне? – всаживает в меня на всю глубину свой невероятный фаллос Антон Павлович, и я чувствую, как мой рот наполняется солёным, как морская волна, семенем английского лорда…
– Господа, а как же я? – вдруг снова слышу голос своего самого любимого поэта, и вот его голос начинает превращаться в какой-то странный противный звук…
Он нарастает, мешая сосредоточиться мне на сладких подступающих спазмах, вот, ещё немного, осталось совсем чуть-чуть, чтобы я слилась с Эросом в объятиях небесного оргазма, но звук просто разрывает мне барабанные перепонки, и я просыпаюсь.
Снова одна.
И снова в окружении томиков Пушкина, Байрона и Чехова…
Из кабинета выходит как-то странно зарумянившаяся женщина, и над дверью наконец-то загорается зелёная надпись «Войдите».
Ну вот, сегодня наконец-то решится моя судьба.
Мужчины, по крайней мере, реальные, меня не интересуют, а вот ребёнка я хочу, и благо современная медицина позволяет это сделать, избегая знакомства со всякими придурками наподобие вчерашнего Ивана, или как там его звали?
– Раздевайтесь за ширмой и ложитесь на кресло. Одноразовые пелёнки слева, – вдруг слышу незнакомый мужской голос.
Вздрагиваю от неожиданности: я что, попала не в тот кабинет?
– Ой, я, кажется, ошиблась дверью, – неуверенно мямлю я. – Мне к Зинаиде Павловне.
– Теперь я ваша Зинаида Павловна, – продолжает всё тот же голос из-за ширмы, и я слышу в нём явную неприкрытую издёвку.
– Позвольте, я у неё уже двадцать три года наблюдаюсь… – здесь явно что-то не так!
Я требую своего любимого и привычного гинеколога обратно!
– Ну так вот она и ушла на пенсию. После двадцати трёх лет наблюдений, – голос уже приближается ко мне, и вот он.
Стоит передо мной.
Мужчина.
Высокий, стройный. С трёхдневной щетиной – как вообще врачам разрешают не бриться! Он же доктор!
Белоснежный халат на голое – возмутительно! – тело, обтягивает его мускулистый торс, и он даже не потрудился застегнуться на все пуговицы, и теперь загорелая смуглая плоть выглядывает манящим треугольником от шеи.
Сглатываю. Первый раз в жизни не знаю, что сказать, а я за словом в карман не лезу.
Слова – моя сила и моя работа. Всё-таки почти двадцать лет стажа заведующей библиотекой. И не абы какой, а нашей Городской Думы! Ко мне депутаты в очередь выстраиваются за Куртом Воннегутом и Роменом Гари!
– Так, девушка, вы до сих пор не в кресле? – нагло лыбится, выставляя напоказ все свои тридцать два белоснежных зуба, и меня они буквально ослепляют.
Лишают воли и слов.
О боже. Ноги подкашивается. В горле пересохло.
Но это всё от неожиданности, только от того отчего же ещё?
Ну и девушкой меня уже давно никто не называл…
– С Зинаидой Павловной я не ложилась в кресло… – неуверенно мямлю я.
– Это как? А со мной – ляжете! – вдруг недовольно рявкает этот молодой мужчина, и я ойкаю о неожиданности. – Не отнимайте у меня время, – подступает он ко мне. – Зачем-то вы ко мне пришли? У вас назначен приём? – недовольно хмурится, и вдруг мои руки сами собой под его взглядом задирают подол тонкого цветастого платья и стягивают трусики…
Которые… Влажные?
Краснею, надеюсь, он не заметил, засовываю трусики мягким комочком подальше и нерешительно карабкаюсь на кресло.
Ненавижу его.
И кресло, и этого нового гинеколога, который продолжает стоять, скрестив на груди руки…
– Позвольте, а кто вы? – неуверенно блею со своего кресла.
– Достоевский. Фёдор Николаевич, – натягивает он перчатки и делает шаг ко мне, нависая над моей промежностью, и я вижу, как удивлённо ползёт вверх его чёрная густая бровь, когда он видит мою киску…
4