Алекс Скай – Развод с драконом. Хозяйка его проклятой лавки (страница 11)
Василиса не взяла его сразу.
— Ты предлагаешь разрезать клятву?
В ответ золотая нить во втором ящике сама дёрнулась, и один из девяти узелков едва заметно затянулся.
— Конечно, — пробормотала Василиса. — Почему бы не начать владение лавкой с нарушения чужого договора. Очень разумно.
Ника вскочила.
— Я не хотела неприятностей! Простите, я уйду.
— Сядь.
Девочка замерла.
Василиса смягчила голос:
— Я не на тебя злюсь. И не выгоняю. Просто думаю.
Ника медленно опустилась обратно.
Василиса взяла документ и поднесла к свету. Бумага была плотной, дорогой, с водяным знаком дома Морвейн. Подпись девочки стояла криво. Печать — круглая, с изображением моста и трёх звёзд. Клятва держалась не на доброй воле, а на страхе, бедности и ловкой формулировке.
Она слишком хорошо знала эту конструкцию.
В другом мире такие вещи называли иначе, но смысл был тот же: человеку дают бумагу, в которой каждое слово выглядит законным, пока не поймёшь, что выхода там нет.
— Я не могу просто сказать, что документ недействителен, — произнесла Василиса. — У меня нет власти судьи.
Ника сжалась.
— Но лавка показывает правду. Значит, надо найти не слабое место в тебе, а слабое место в их клятве.
Она снова перечитала строки.
«Служить дому Морвейн».
«Не уходить без расчёта».
«Долг семьи переходит младшим».
«Расчёт определяется держателем печати».
Василиса постучала пальцем по первой строке.
— Дом Морвейн — это кто? Леди? Особняк? Род? Управляющий?
Ника растерянно моргнула.
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. А клятвы не любят, когда люди сами не знают, кому отдают жизнь.
При слове «жизнь» люстра вспыхнула ярче.
Василиса взяла одну пустую карточку из ящика и положила на документ. На бумаге медленно проступили слова: «Предмет клятвы определён неверно».
Она почувствовала, как внутри всё собралось в точку.
— Ника, когда ты клялась служить дому Морвейн, ты думала о ком?
— О госпоже.
— Не об управляющем?
— Нет.
— Не об особняке?
— Нет.
— Не о всём роде?
— Я их даже не видела.
— Значит, держатель печати не тот, кому ты давала слово.
Документ дрогнул.
Золотая линия на месте разрыва вспыхнула, но тут же потемнела. Где-то в стене послышался недовольный треск, будто чужая сила не хотела отпускать добычу.
Ника смотрела на Василису с надеждой, от которой становилось страшно. Потому что надежда — тоже ответственность.
— Что нужно сделать? — прошептала девочка.
Василиса посмотрела на латунный ножичек, потом на напёрсток.
— Не разрезать. Перешить.
Она сама не знала, откуда взялось это слово. Но стоило произнести его, как напёрсток подпрыгнул и покатился к Нике.
Девочка взяла его дрожащими пальцами.
— Это мамин.
— Тогда, возможно, он помнит, как чинить то, что порвали без спроса.
Василиса вытащила из ящика золотую нить. Один из узелков развязался сам, оставив свободный конец. Лавка словно задержала дыхание. Витрина потемнела окончательно, отсекая улицу, половицы под ногами застыли, люстра стала ровной и тихой.
— Я не обещаю, что получится, — сказала Василиса. — И не буду брать с тебя плату, пока не пойму, какую цену требует лавка.
Ника вдруг упрямо вскинула подбородок.
— Я могу заплатить.
— Чем?
— У меня есть пуговицы. И три медяка. И я умею чистить печи.
— Печи пока подождут. Мне нужна правда. Ты пришла сама?
— Да.
— Тебя кто-то послал?
— Нет.
— Ты хочешь разорвать службу дому Морвейн?
Ника открыла рот — и замолчала.
Василиса поняла прежде, чем девочка сказала.
— Ты боишься не уйти. Ты боишься, что за тобой придут.
Ника кивнула.
— Если клятва просто исчезнет, они скажут, что я сбежала.