Алекс Шульман – Выжившие (страница 24)

– Как глупо вышло… – сказал папа.

– Что?

Папа поднял руки и жестом показал на палату.

– Вот это все.

– Да уж, невесело, – сказал Бенжамин.

– Особенно для нас двоих, – сказал папа. Он посмотрел на Бенжамина глазами, полными слез. – Мы ведь собирались покататься на лыжах.

Папа сказал, что устал, повернулся на бок, а во время сна у него случился повторный инсульт, он проявился только в затрудненном дыхании, а еще в морщинке между бровями; запищали аппараты, комната заполнилась людьми, Бенжамина прижало к стене всем эти хаосом, а потом кто-то из врачей вывел его в коридор и сказал, что на этот раз папа в себя не придет. Бенжамин позвонил остальным, они вернулись в больницу, один за другим. Пьер пришел последним, он ворвался в палату и удивился, что за жизнь папы никто не борется.

– Здесь что, нет врачей? – спросил Пьер.

– Нет, – сказала мама. – Они больше ничего не могут сделать.

Во время всей этой суеты кто-то поднял изголовье папиной постели – он лежал, плотно прижавшись головой к верхней части кровати.

– Почему он так лежит?

– Потому что… – мама больше не смогла ничего выговорить, просто сделала какой-то жест, который вроде бы должен был все объяснить.

Нильс и женщина в парике стояли чуть поодаль в задней части комнаты, прислонившись к стене. Парик напоминал матовую электрическую лампочку. На женщине была тонкая блуза, заправленная в юбку, сквозь материал проглядывали соски. Еще в комнате была медсестра с аппаратом, который измерял папин пульс.

Бенжамин присел на краешек постели и положил руку на голову отца. Папа изменился, внезапно показался Бенжамину более худым: щеки ввалились, брови сведены, словно ему снилось что-то неприятное. Бенжамин осторожно потряс его за плечо и прошептал:

– Папа, я здесь.

Он прижался головой к папиной груди, чтобы услышать биение его сердца, прикрыл глаза и увидел дом, узкую тропинку, сбегавшую к озеру. Возле лодочного сарая стоит папа и сматывает сеть, в ней застряли четыре окуня. Бенжамин помогает папе расправлять сеть и подставляет ведро, когда окуни вываливаются из нее, солнце проглядывает сквозь березы, оставляя на папиной футболке забавный узор, папа работает сосредоточенно, внезапно удивленно смотрит на Бенжамина, словно позабыв, что он здесь. Они улыбаются друг другу.

– Как здорово, что ты мне помогаешь, – говорит папа.

Бенжамин и папа. И ветер, колышущий березы.

Послеобеденное время, жара. Папа и Бенжамин расстелили полотенца друг рядом с другом у кромки воды. Они только что искупались и легли на спину погреться. Папа спрашивает, можно ли ему положить руку на плечо Бенжамину. Бенжамин спрашивает зачем, и папа отвечает:

– Так приятно знать, что ты здесь.

Папина рука прижимает его к земле, он дремлет и чувствует себя абсолютно спокойно.

Он идет за папой по берегу в баню. Папа зовет Пьера и Нильса:

– Пойдете с нами мыться?

Никто не хочет, и в груди Бенжамина становится тепло, словно загорается маленький огонек – сейчас они с папой будут вдвоем. Они заходят в баню.

– Садись у окна, – говорит папа. – Я хочу, чтобы ты видел озеро.

Папа говорит, что нужно внимательно слушать, когда выливаешь воду на камни в сауне, потому что тогда можно услышать, что они шепчут, папа вытягивает вверх палец, испаряющаяся вода шипит и фыркает, а папа переводит:

– Обещайте выйти, если станет слишком жарко.

Они сравнивают свои руки, вытягивают их вперед к окну, за которым сверкает озеро.

– Я – это ты, – говорит папа.

Бенжамин лежал на груди отца, пытаясь услышать биение его сердца; каждая новая мысль начиналась там, у загородного дома, впервые за много лет он почувствовал желание вернуться туда, ему захотелось к воде, спустить лодку на воду, сесть в нее и увидеть, как развеваются на ветру папины волосы. Бенжамин посмотрел на пульсометр. Пульс 35. Бенжамин ничего не понимал. Разве можно жить с таким пульсом? Пульс 34, 33. Медсестра повернула аппарат так, чтобы семья его не видела, сказав, что им не нужно на это смотреть. Через несколько секунд она кивнула и сказала:

– Всё.

Мама подтвердила.

– Папа умер, – сказала она.

Бенжамин посмотрел наверх и увидел Пьера – тот стоял посреди палаты, словно хотел подойти к папе, но так и не решился, руки засунуты в карманы джинсов, в тусклом свете казалось, что он смеется, а не плачет. Нильс медленно приблизился. Его возлюбленная подошла и села на другой край кровати, она сняла с себя парик, положила его рядом, наклонилась и поцеловала папу в лоб. Стены прорезала молния. Нильс достал фотоаппарат, он стоял возле постели и делал снимки, один за другим, комнату озаряли резкие вспышки.

А Бенжамин смотрел на своего отца, и именно там, у смертного одра, он вспомнил то, что случилось в то утро, когда папа пообещал пойти с ним в лыжный поход, и, вспомнив это, он внезапно понял, как сильно, несмотря ни на что, любил своего папу. Время наедине с отцом. Именно эти моменты подпитывали его все эти годы, удерживали его на правильной стороне жизни. Моменты, которые принадлежали только папе и Бенжамину, когда они строили вместе планы, возбужденно шепчась о том, что они сделают. Моменты, когда побег казался возможным.

Скоро это случится.

Совсем скоро мы останемся вдвоем, я и мой папа.

Глава 18

06:00

Он выезжает из города по пустым улицам, поднимается на двадцать метров над ним по бетонной эстакаде, одинокий автомобиль на пяти полосах. Машину он взял напрокат и пока еще не привык к ней, он промахивается мимо рычагов «дворников», путается в передачах; звук, когда он на высоких оборотах срывается со светофора, напоминает ему, как папа однажды перепутал передачи и вместо третьей включил первую, и машина подпрыгнула и забурчала, а мама закричала, что она этого не вынесет. И вот он уже в пригороде, вокруг луга и сады, и электрозаборы, освещаемые только что взошедшим солнцем, пруды с высоким тростником. Вдруг он видит желтое поле сурепицы – оно появляется и тут же исчезает, – пахучие лепешки навоза, ведущие к ближайшей ферме, и красные дома с белыми окнами, окруженные дорожками, которые выравнивают и приглаживают тракторы. Он едет уже около часа, следуя указаниям женщины из навигатора. Ее безразличный голос, иногда отзывающийся чем-то внешним, осторожным протестом: вы уверены в том, что хотите сейчас сделать? Он проезжает через маленькие поселения, мимо указателей на блошиные рынки, мимо худеньких деревцев по обе стороны дороги, похожей на аллею, ведущую к хозяйскому дому в усадьбе, по асфальтированным дорогам, переходящим в менее асфальтированные дороги, он едет быстро, а за холмом прямо посреди дороги стоит олень. Словно ждет его. Он выжимает педаль тормоза так, что покрышки визжат, машина останавливается в нескольких метрах от зверя. Олень не пугается, не бросается в лес, стуча копытами по асфальту. Он спокойно стоит на дороге, глядя в лобовое стекло. Мотор глохнет из-за резкого торможения, Бенжамин снова его заводит, олень не реагирует на звук мотора, и даже когда машина начинает движение, не делает ни малейшей попытки уйти с дороги. Это гигантское животное, два метра ростом, может, даже выше. Бенжамин и не знал, что бывают на свете такие огромные олени. Животное стоит, широко расставив ноги, полное тихого спокойствия, словно намеренно перегородило дорогу и ждет кого-то. Коричнево-рыжая шкура. Большие рога, похожие на ветки дерева. В глазах оленя отражается низкое солнце, тонущее в темных, серо-черных тучах, поднимающихся над верхушками деревьев. Есть что-то особенное во взгляде этого животного. Бенжамин вспоминает, как однажды зимним вечером они с братьями и папой ехали на машине: белый, подернутый поземкой асфальт, лес, окаймляющий дорогу, березы, прижавшиеся к заснеженным елям. Внезапно на дорогу вышел лосенок, замерзший и застывший, словно на картине. Папа ехал слишком быстро и не успел затормозить. Машина ударила лосенка, он отлетел в сторону и остался позади них. Папа остановил машину и вышел посмотреть, что случилось с животным. Дети видели, как папа исчез в темноте, а они остались ждать в машине. От света мерцающих сигнальных огней лес казался желтым. Папа вернулся через несколько минут, животного нигде не было. Все отправились искать лосенка на обочине и наконец нашли его. Бенжамин зашел на несколько метров в глубь леса и увидел лежавшего зверя. Бенжамин помнил его глаза. Они были влажными и заплывшими, казалось, что он плачет, словно сожалея, что все кончилось. Он не пытался встать, просто лежал и смотрел на четверых человек у дороги, а они смотрели на него. Папа открыл багажник и достал оттуда домкрат. Зачем он ему? Он приказал детям отвернуться, им не нужно было этого видеть.

– Смотрите наверх, – сказал отец. – Смотрите на звезды!

И они смотрели наверх, выпуская изо рта пар, ночь была ясной, до следующего города было далеко, свет фонарей не мешал, и звезды подмигивали Бенжамину, словно вселенная пыталась привлечь к себе его внимание. Казалось, что все там, наверху, стало ближе, космос прижался к его щеке, а звук расширяющейся в Млечном Пути Вселенной было слышно и здесь, звон тонко натянутой тетивы. И он, только что ощущавший себя посторонним в этом мире, в этот миг почувствовал, что все происходящее вокруг на самом деле происходит для него и для его братьев, даже этот момент, когда папа исчез в темном лесу с домкратом в руках, а они стояли рядом, повернув лица к потрескивающей вселенной.