Алекс Шульман – Выжившие (страница 15)
Это лес Бенжамина.
Лес живет в нем, Бенжамин носит его в себе все эти годы. Он знает здесь каждый камень, каждую тропинку, каждую сломанную березку. Идти ближе, чем он помнит: болото, которое раньше казалось страшным, бесконечным, они проходят всего за семь шагов. Мистическое нагромождение камней теперь выглядит совершенно обычным. Только ели по-прежнему невероятные. Бенжамин запрокидывает голову, чтобы рассмотреть их верхушки, и у него начинает кружиться голова, кажется, будто он упадет навзничь между ними.
– Мы правильно идем? – спрашивает Пьер.
– Да, – отвечает Бенжамин. – Просто иди вперед. Это там, за холмом.
Бенжамин идет последним, глядя в затылки братьев, когда они наклоняются, чтобы посмотреть себе под ноги. Они замедляют шаг, словно приближаясь к большому зверю, осторожно идут по сухому лесу. Он надеялся, что все исчезло, забор разрушен, домик сровнялся с землей, а его фундамент зарос колючками и кустарником. Но все совсем не так. Трансформаторная будка так и стоит между соснами, и забор на месте, и столбы. Кажется, что она была там всегда и будет там всегда. Братья останавливаются неподалеку.
– Нам ведь не нужно идти дальше, – говорит Пьер.
– Нужно, – говорит Бенжамин.
Теперь Бенжамин идет первым, братья следуют за ним. Оконные стекла разбиты. Кирпичный фасад зарос сорняками. Черные кабели, которые раньше тянулись от высоких столбов и снабжали весь мир, исчезли.
– Ею больше не пользуются, – говорит Бенжамин.
– Да, пожалуй, что так, – подтверждает Нильс. – Будка такая древняя. Видимо, ее больше не хватает для современных нужд.
Бенжамин кивает на здание.
– Помните этот звук? – спрашивает он.
Братья не отвечают, просто смотрят на будку.
– Этот приглушенный гул электричества. Помните?
– Да, – бормочет Нильс.
Бенжамин смотрит на братьев, которые нехотя подходят к высокому забору. Он заглядывает в черный проем. Дверь распахнута. Защелка все еще свисает вдоль стены, словно сломанная рука.
– Забрался же сюда кто-то, – говорит Бенжамин. – Понять не могу зачем. Там ведь внутри нет ничего ценного?
– Медь, – говорит Нильс. – Самый лучший проводник электричества – медь. А медь стоит денег.
Бенжамин оглядывает забор, окружающий маленький домик. А вон и калитка, путь внутрь. Он видит свой детский контур – маленький мальчик улизнул от братьев и забрался сюда. Он прижимается лбом к решетке. Слышит сзади тяжелое дыхание братьев. Теперь они стоят совсем рядом.
– Что именно тогда произошло? – спрашивает Бенжамин.
Нильс и Пьер смотрят на свои руки, все в сетках морщин. Он видит, что им неприятно быть здесь. Но у них нет выбора.
– Всю жизнь я виню себя, – говорит Бенжамин. – Но ведь со мной были два брата.
– Мы были детьми, – бормочет Пьер.
– Да, – отвечает Бенжамин. – Но мы были братьями. Помните, что всегда говорил отец? Он говорил, что мы должны быть рады, что у нас есть братья, потому что братья – главная сила в жизни.
Бенжамин не смотрит на Пьера и Нильса, он по-прежнему вглядывается в черную бездну двери.
Краем глаза он замечает, как Пьер роется в карманах, достает сигарету и зажигает ее, прикрыв ладонью от ветра.
– Я все время думаю о том дне, – говорит Нильс.
Солнце стоит низко, тени от сосен темными пятнами падают на зеленый черничник вокруг здания.
– В тот день, вернувшись домой, – посмеивается Нильс, – я улегся в гамак и слушал музыку; я думал, что если буду вести себя так, как обычно, то все станет так, как раньше, и того, что случилось, не случится. Я знал, что ты умер, я видел, как это произошло. Я стоял здесь и все видел. Я думал, что почувствую страх или даже ужас. И что-то такое я действительно чувствовал. Но знаешь, что я почувствовал в первую очередь?
Бенжамин не отвечает, смотрит на Нильса.
– Облегчение, – говорит Нильс.
– Боже ж ты мой, – стонет Пьер. – Прекрати сейчас же.
Он замечает какой-то камень и бьет по нему ногой.
– Если уж нам нужно об этом поговорить, значит, мы об этом поговорим, не так ли? – говорит Нильс, оборачиваясь к Бенжамину. – Мне жаль, что так вышло. Я был в шоке, но меня это не оправдывает. И я ненавижу себя за это. Но разве ты забыл, как все было? Ты забыл, как вы с Пьером издевались надо мной? У меня остались дневники. Я иногда перечитываю их. Я желал твоей смерти каждый день. И в конце концов так и случилось.
Бенжамин смотрит на Нильса. Его глаза бегают. Между щекой и глазом шрам – в детстве он ударился о край бассейна. Его гладкое, детское лицо и темно-карие глаза, такие красивые при свете солнца. Бенжамин внезапно ощущает острую любовь к брату. Он хочет, чтобы Нильс оказался рядом, крепко обнял его, не дал ему улететь к верхушкам деревьев и пропасть в небесах. Он кладет руку на плечо своего старшего брата – какой он худой, даже кости сквозь футболку прощупываются. Ему неловко и непривычно, но он оставляет руку на плече брата, Нильс накрывает его ладонь своей и неуклюже похлопывает по ней. Они смотрят друг на друга и кивают. Нильс мягко улыбается.
Они идут гуськом по лесу, тяжело шагая по тропинкам, по которым бегали в детстве. Чуть тормозят на последней разбитой дорожке под холмом, снова входят в ритм, не желая терять скорость, и на тропинке между домом и сараем оказываются залиты вечерним солнцем.
Глава 12
Электрическая дуга
Праздник летнего солнцестояния.
Он помнил полных женщин, которые продавали кофе с булочками за узкими столиками. Он помнил парня с шелестящим лотерейным ящиком, он притворялся, что захлопывает крышку каждый раз, когда кто-то из детей просовывал в него палец, и дети плакали и убегали, но потом возвращались снова. Столик с лотерейными билетиками по пять крон, где он выиграл первый приз, шоколадный пирог. Бенжамин чувствовал, как шоколад тает и течет под оберткой. Он помнил пледы для пикника с пятнами от кофе, на которых в неудобных позах сидели семьи, открывая свои термосы. Он помнил, что майское дерево обряжали женщины, а водружали мужчины. Радость, когда его наконец установили, и аплодисменты, уносимые ветром. Дуло сильнее, чем обычно, колонки качались, аккордеон звучал тихо и мрачно. Он помнил, что Молли разволновалась, когда верхушки деревьев зашумели на ветру и по лугу полетели листья березы. Он помнил, как они сидели рядом с остальными. Почти всегда, когда семья приходила куда-то, где были другие люди, они участвовали в общем веселье, но не до конца. Братья были одеты неряшливо, но с претензией. Мама слюной пыталась пригладить волосы Пьера. Папа раздал мальчикам купюры, и они убежали за напитками. Никто из братьев на самом деле не хотел танцевать у шеста, но мама встала в круг и поманила их с собой, они станцевали «Танец маленьких лягушат»[6], а потом потихоньку улизнули один за другим обратно на плед, и мама осталась в круге одна с Молли на руках, покачивала ее из стороны в сторону под Бумфаллераллу, а потом вернулась к ним, уставшая, но полная энергии; усевшись, она вскричала фальцетом:
– Ну что, дружочки, поехали дальше?
Папа тут же вскочил.
– Да, поехали!
У них была традиция: каждый раз в день летнего солнцестояния они ездили на Европейское шоссе, останавливались в придорожном кафе и обедали. Это был единственный раз за все лето, когда они обедали вне дома. Всегда в одном и том же кафе, всегда пустом в разгар праздника, ведь все остальные ели дома селедку. Папа и мама сели за столик, которые они всегда выбирали, у окна с видом на шоссе.
– У вас есть мясная тарелка? – спросил папа у официанта.
– К сожалению, нет.
– А какое-нибудь блюдо с салями?
– С салями? Да, у нас есть несколько пицц с салями.
– Можно положить мне салями на отдельную тарелку?
Официант вопросительно посмотрел на отца.
– Да… – ответил он. – Можно.
– Отлично, вот и получится мясная тарелка. А ледяная водка у вас есть?
– Конечно, – ответил официант.
Через некоторое время он вернулся с двумя стопками водки, мама и папа пригубили их. Папа сморщился.
– Комнатной температуры, – сказал он и подозвал официанта. – Принесите миску со льдом, пожалуйста!
– Недостаточно холодная? – спросил официант.
– Нет, нормально. Просто мы любим еще холоднее.
Мама и папа, улыбаясь, переглянулись, когда он ушел, ведь те, кто умеет пить, всегда прощают любителям некоторые неудобства, которые те им причиняют. Кубики льда потрескивали, когда родители опустили их в стопки они чокнулись и выпили.
За обедом становилось тише. Разговор замедлялся, папа и мама просто ели, снова заказали выпивку. Папа поискал взглядом официанта. Они больше не разговаривали друг с другом, просто говорили «хей!» перед тем, как опустошить стопку водки. Чаще всего, выпив, папа слабел, становился тяжелым, но неопасным, но в тот раз все было иначе. Бенжамин сразу же заметил какое-то раздражение, которого раньше в папе никогда не было. Он громко, на все кафе, закричал «эй!», когда официант не заметил, что он его подзывает. Бенжамин трубочкой надувал пузыри в напитке, и папа велел ему прекратить. Бенжамин снова пустил пузыри, и тогда папа отобрал у него трубочку и попытался разломать ее. У него не получилось, пластмасса почему-то не поддавалась, папа попробовал снова, он старался так сильно, что даже заскрипел зубами. Когда папа понял, что трубочка все еще цела, он бросил ее на пол. Мама оторвала взгляд от лежавшей у нее на коленях Молли, оценила обстановку и снова опустила глаза. Бенжамин разволновался, он не решался поднять взгляд на папу. Он ничего не понимал. Он чувствовал, что что-то идет не так, как обычно. Дальше он будет осторожнее.