Алекс Шульман – Выжившие (страница 10)

– Папа, а можно положить в капсулу газету?

– Конечно, – ответил отец. – Только дочитаю.

Бенжамин разглядывал отца. Тот уже съел два яйца, и Бенжамин очень надеялся, что он успеет доесть до того, как проснется мама, ведь она терпеть не могла, когда он ел яйца.

– У тебя есть деньги? – спросил Бенжамин. – Я хочу положить туда какую-нибудь денежку.

– Возьмите один из тех пятаков, которые вы вчера заработали.

– Нет, нужны бумажные деньги, я напишу на них приветственные слова.

Папа порыскал в карманах брюк, встал, пошел в дом, чтобы посмотреть в кошельке.

– У меня нет денег, – крикнул он. – Спросите у мамы, когда она проснется.

– Что же нам делать сейчас? – спросил Пьер. Неугомонный, как всегда.

– Поищите что-нибудь еще, чтобы положить в хлебницу, – ответил папа.

– Ничего другого нет, – сказал Пьер.

– Тогда поиграйте с Молли, – ответил отец.

Но такой вариант Пьера не устроил, да и никто в семье с ним бы не согласился. Молли не любила играть. Она была беспокойной, нервной и пугливой. Сначала все думали, что это пройдет, что она привыкнет, но потом поняли, что такова ее натура. Казалось, она боялась всего мира, не хотела никакой свободы, предпочитала, чтобы ее носили на руках. Она убегала от папы и держалась от него подальше, несмотря на все его попытки приласкать ее. Ни Нильс, ни Пьер совершенно не интересовались ею и даже, возможно, немного ревновали, потому что мама была с собакой нежнее, чем с сыновьями. Мамина любовь к Молли была сильной, но непостоянной, от этого собака нервничала еще больше. Мама часто хотела, чтобы Молли была только ее, отказывалась делить ее с кем-нибудь еще, но иногда не обращала на собаку никакого внимания. Иногда Бенжамин видел, что Молли чувствовала себя покинутой и одинокой, потому что Пьер и Нильс не занимались ею, папа отчаялся приласкать ее, а мама внезапно охладела к ней.

Бенжамин чувствовал в ней родственную душу. Они тянулись друг к другу, долгими летними часами во время послеобеденной сиесты родителей они понемногу выстраивали взаимоотношения. Потихоньку Бенжамин приручил Молли. Они ходили к озеру и вместе бросали камушки. Гуляли в лесу. Они общались друг с другом.

– Поиграйте с Молли, – сказал папа.

– Но она не захочет с нами играть, – ответил Пьер.

– Захочет, – сказал папа. – Ей просто нужно время.

Пьер побежал к сараю, где лежали его комиксы, а Бенжамин подошел к собаке и взял ее на руки. Он вошел в кухню и сел за стол у окна, положив Молли на колени. Реальность снаружи менялась, когда он смотрел на нее через старое оконное стекло, листва колыхалась, когда он медленно поднимал и опускал голову. Вон папа пошел по тропинке к старому сараю. А у воды виднелась шевелюра Нильса, он всегда сидел там, когда хотел спокойно почитать. А прямо над головой Бенжамина спала мама. Он прислушивался, желая уловить малейшие признаки того, что она проснулась. Он знал, чего именно ему ждать. Первые осторожные шаги босых ног по полу спальни, и сразу же звук, напоминающий удар кнута, – это мама подняла и закрепила гардины. Открылось окно, и желтый дождь пролился за окном кухни – это она вылила горшок, которым пользовалась, когда не хотела спускаться вниз, чтобы сходить в туалет. Тихий щелчок – открылась дверь спальни, неловкие, шуршащие шаги на лестнице, – и вот мама уже внизу, на кухне. Он подумал о рисках и о последствиях, если его застукают, но… слишком много сигналов, он точно успеет удрать. Он встал и прошел в гостиную, где на вешалке висела мамина сумка. Он отыскал кошелек и заглянул во взрослую вселенную – сколько разных банковских карт в маленьких кармашках, парковочные квитанции, сплетничающие о богатой жизни, путеводные нити ко всему тому большому, ради чего она оставляла их, когда ездила на работу. В отделении для банкнот вперемешку лежали купюры по сто, пятьдесят и десять крон. Невероятно много денег. Он осторожно достал десятку, зажав ее между указательным и большим пальцами. Он снова потянулся к сумочке, чтобы положить кошелек на место.

– Что ты делаешь?

Мама уже спустилась на половину лестницы, сейчас остановилась и смотрела на него. Халат распахнут, волосы растрепаны, на щеке след от подушки. Он не мог в это поверить, это же просто невозможно. Как она смогла внезапно появиться здесь без предупреждения? Казалось, что она даже и не ложилась спать вчера, а провела всю ночь здесь, на лестнице, сидела там в темноте и ждала рассвета, ждала этого момента.

– Отвечай, Бенжамин. Что ты делаешь?

– Я хотел попросить у тебя десятку для капсулы времени, но ты спала, так что…

Он замолчал. Мама спустилась по лестнице, забрала Молли из рук Бенжамина, осторожно опустила ее на пол, дала ей убежать, а сама повернулась к сыну. Какое-то время она молча смотрела на него. Кривая ухмылка обнажила ее зубы.

– Красть нельзя! – закричала она.

– Прости, мама, – сказал он. – Прости!

– Отдай!

Он протянул ей купюру.

– Теперь мы немного посидим здесь.

Она опустилась на скамью в гостиной, Бенжамин сел рядом. За окном возникли две фигуры, его братья услышали мамин крик и прибежали посмотреть, что происходит. Они прижались носами к окнам, Бенжамин встретился с ними глазами. Он оглянулся на дверь, надеясь, что войдет папа. Он знал, что оставаться наедине с разозлившейся мамой крайне опасно.

– Когда мне было десять или девять лет… – сказала мама.

Она посмотрела наверх, провела взглядом по потолку, а потом рассмеялась, словно вспомнила какую-то забавную деталь той истории, которую собиралась поведать.

– Мне было девять. Однажды я украла крону из папиного кармана. Я села на велосипед и помчалась в магазин, где собиралась купить себе конфету. Но на полпути я остановилась – в ужасе. Что же я наделала, подумала я. Я простояла там очень долго. А затем быстро поехала домой, проскочила в гостиную и засунула монету обратно в карман пиджака.

В возникшей тишине Бенжамин взглянул на маму. История закончилась, это было понятно, но вот что она хотела сказать? Никакого вывода сделать невозможно, все странно и непонятно. Что она хотела сказать? Она хотела, чтобы он засунул купюру обратно ей в кошелек?

– Но вот это… – она вытащила десятку и помахала ею перед глазами мальчика. – Красть деньги. Так поступать нельзя.

– Прости.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что я знал, что ты не дашь мне деньги.

Она посмотрела на него.

– Иди в погреб, посидишь там и подумаешь над своим поведением.

– В погреб?

Так его еще никогда не наказывали. Раньше его всегда отправляли в баню, если ее не топили. Там он сидел в полном одиночестве на верхней полке и думал о своем проступке. Мама воспитывала детей строго, по правилам, но в то же время абсолютно непоследовательно. Мама была жесткой, но непредсказуемой. Бенжамин никогда не знал, сколько ему нужно просидеть в бане и можно ли выходить. Он должен был решить это сам. Из-за этого весь день потом его мучила совесть – а вдруг он вышел из банного ареста слишком рано? Но погреб – это нечто совсем иное. Он ненавидел его влажный мрак. Когда папа посылал его за пивом, Бенжамин оставлял внешнюю и внутреннюю двери распахнутыми, а сам собирался с силами, быстро вбегал внутрь и тут же выбегал.

– А можно, дверь будет открыта? – спросил Бенжамин.

– Хорошо.

Он встал и вышел, Пьер и Нильс смотрели на него, когда он проходил мимо них. Он остановился возле погреба, взялся за ручку его покосившейся двери, посмотрел на шелестящие над ним деревья. Он повернулся и увидел маму, сидящую на стуле в беседке и наблюдающую за ним. Она достала сигарету и нагнулась к столу, чтобы укрыться от ветра и зажечь ее. Он вступил во мрак. Его обдало холодом. Запахом земли. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел контуры помещения. У стены стояла упаковка пивных банок и пакет молока. Немного барахла с прошлых лет, пластмассовый ящик, коробка от торта, который они подарили маме на день рождения когда-то давно. В центре подвала стоял пустой ящик из-под пива. Бенжамин перевернул его и сел. Он смотрел на свои босые ноги, перепачканные землей. Видел, что кожа на бедрах покрылась мурашками. Он пожалел, что не надел куртку, потому что начал замерзать. Через маленький дверной проем он мог смотреть наружу, в лето. Он видел малинник и кусочек футбольной площадки, заднюю стену бани, где сушилась сеть. Он видел, как сквозь высокую траву к нему пробирается собака, она подошла к двери, остановилась и заглянула внутрь.

– Молли, иди ко мне! – прошептал Бенжамин.

Она шагнула в темноту, пытаясь разглядеть Бенжамина.

– Молли! – закричала мама из беседки. – Иди сюда!

Молли посмотрела на маму, затем снова перевела взгляд на Бенжамина.

– Яхаду-яхадо! – закричала мама. – Иди, я дам тебе покушать!

Собака побежала прочь и исчезла.

Бенжамин увидел, как внезапный порыв ветра пронесся по участку, покачал деревья у озера, поднялся к дому, а когда достиг погреба, звучно захлопнул дверь. Стало совсем темно, Бенжамин вскрикнул и выставил вперед руки, стал осторожно продвигаться вперед, пока не уперся в стену кончиками пальцев. Он подумал, что, если будет идти, держась за нее, рано или поздно дойдет до двери. Он двигался вперед на ощупь, держась за шершавую поверхность, но ему казалось, что он погружается лишь глубже во мрак, и он подумал, что никогда не выберется наружу. Наконец он нащупал дерево, с силой ударил по двери, она распахнулась. Он твердо решил не плакать, но не смог сдержаться. Он хотел выйти наружу, даже зная, что мама отправит его обратно. И тут появилось ощущение, что он утратил связь с реальностью, поднялся над ней. Такое часто с ним случалось, и он никогда не мог предугадать, когда это произойдет. На уроке музыки они играли на барабанах, и учитель хотел показать, как можно играть все тише и тише на цимбалах – что-то такое было в этом медленно исчезающем звуке, ускользающем от него, тишина словно означала для него конец света, и Бенжамин закричал прямо посреди урока и очнулся уже совсем в другом месте, тревожные лица родителей склонились над ним.