Алекс Шу – Записки партизана сцены. Ал кого лик, или Красна чья рожа (страница 4)

Вспомнил. Мишаил Мишаилыч, персонаж, который присоединился к нам позже.

Начну, пожалуй…

Истероид, с претензией на оригинальность. Внешне похож на эдакую смесь пропагондона Соловьёва с Жераром Депардьё. Слегка удлинённый волосы, аккуратная короткая борода, скрывающая слабый подбородок.

Непропорциональные, в смысле, коротковатые ноги, как я узнал позже, были его больным местом. Ноги эти шагали по жизни манерной, намекающей на презрительность и высокомерие владельца, походкой.

Будучи доминантной особью, Лирик претендовал на лидерство, всячески демонстрируя своё превосходство БиБиКею. В прошлом Лирик был промышленным альпинистом, и этот факт был предметом его гордости. Альпинистские карабины, верёвочки и всякая хрень подчёркивали его особенность. Верховые и страховочные работы, всё, хоть как-то напоминающее экстрим, любая возможность показать свою значимость использовались по полной.

БиБиК ко всему относился философски – просто делал своё дело и не заморачивался на счёт конкурента.

Лирик был женатым отцом троих детей, при этом, живя с супругой, претендовал на роль свободного самца. Ему очень нравилась актриса Ш., обладательница четвёртого размера груди. За выдающимся бюстом терялось всё остальное, и сейчас вспомнить и описать её не получается. Единственное дополнение – она была блондинкой.

Лирик был плановЫм. Алкоголь не прельщал этого человека столь сильно, как многих из нас. Именно эта особенность давала ему определённую фору в собственной реализации.

Наши отношения не отличались теплотой. Периодически всё было ровно, периодически не очень. Лирик быстро понял, что я поклоняюсь другому демону и завербовать меня в свою “команду” не получится.

Стоя как-то раз у метро, после спектакля попивая пиво, мы разговорились о жизни, и, глядя в уставшие от травы очи, я отчётливо понял, что не особо ему приятен. Будучи человеком мнительным и не уверенным в себе, трактовал разочарование в «стеклянных» глазах, как оценку моим поступкам.

Лир, как зеркало показывал, насколько сильно я не люблю себя и как низко пал. Понять и осознать это я сумел через двадцать лет, описывая свою безбашенную молодость.

Щекастый великовозрастный мудак, пентюх со стрижкой солиста группы На-На.

Поверх рабочего комбеза всегда надевал жёлтый парадный армейский ремень, на который вешал молоток. Ремень элегантно подчёркивал обозначившееся брюшко. Видимо, служба в армии была самым ярким воспоминанием этого персонажа. Да, ещё один обязательный элемент рабочей одежды – чёрные убогие мокасины.

Был он абсолютно безобидным, неагрессивным занудой, который любил поговорить ни о чём. Даже посылание нахуй не выбивало его из привычного состояния.

Любое предложение начиналось с фразы – «ты понимаешь, я воин»!

– Педалик! Иди… сюда, ладно. Водку будешь?

– Я воин, ты понимаешь…

– Ой бляяяяааа!

Больше добавить нечего…

Высокий, сухой блондин, южно-русского типа. Флегма, но не отмороженный. На всё имел свою твёрдую, аргументированную точку зрения.

Он приехал из жопы мира и в театре был, в определённом смысле, случайным человеком. То есть, просто работал в относительно комфортном месте. Это лучше, чем ишачить на стройке, в конце концов. Его брат был танцовщиком в труппе и параллельно танцевал в эстрадных проектах. Через него, собственно, Славян вписался в монтировочный цех, где был некой поддержкой Лирику. Они составляли хороший тандем. Два чувака, предпочитающих курить план и способных урезонить пьющую часть коллектива.

Невысокий парнишка, о котором мне трудно что-либо сказать. Предпочитал водить дружбу с Лириком и Славяном.

Естественно, плановой. Конечно же, с вечной ухмылкой на лице. Поначалу я не мог понять значение этой блуждающей улыбки растамана. Иногда меня это откровенно бесило, включались комплексы и мнительность: «А чё он на меня так смотрит? Чё он лыбится?»

Через некоторое время всё устаканилось, мы познакомились ближе и подружились.

Он же Соколовский, он же самый возрастной партизан в отряде. Появился позже остальных, придя в период переезда “Моли” из одного «шкафа» в другой. На самом деле, Мишаилыч уже работал в кабаке в начале девяностых, в золотое для театра время и его появление было очередным возвращением в строй.

Был он мал ростом, страшен и обаятелен. Представьте себе обезьяну-мать из мультфильма “Осторожно, обезьянки”. Мишаилыч внешне очень подходил на роль её мужа, типичный мультяшный обезьён.

Коренной москвич с Полянки, беззлобный и необидчивый. С учётом того, что мы с ним вытворяли, Мишаилыч обладал хорошей выдержкой.

Однажды во время монтажа декораций мы проверяли канатную дорожку, блочно-верёвочную систему, позволяющую создавать эффект полёта. Эта система перегоняла актрису, пристёгнутую на высоте трёх метров из одной кулисы в другую. Создавалась иллюзия, что она парит над сценой. Мы смонтировали систему, и нужно было проверить её состояние на безопасность.

Как это сделать? Нужно подвесить Мишаилыча: вес как у актрисы, да и габаритами подходит. Подвешиваем, прогоняем туда-сюда несколько раз и… уходим обедать. Мишаилыч висит. Через десять минут криков, мата и проклятий мы его, конечно, сняли. Пишу, и сердце сжимается от стыда – палачи, подвесившие престарелого человека.

Его возвращение совпало с кодировкой. Он был в завязке. Тягу к спиртному заменял чтением книг, просмотром видеофильмов на дисках и курением сигарет под кофе. Лет ему было около пятидесяти, он частенько уставал больше остальных, и в перерывах, с лёгкостью терял сознание, в смысле засыпал, неудачно присев на стул у тёплой батареи.

Работали мы в среднем три-четыре дня в неделю. Каждый рабочий день заканчивался одинаково: у метро Баррикадная рядом с пивными палатками. Собирались в основном молодые артисты, технический персонал и фан-клуб. Пили и курили, зависали, чаще всего, до раннего утра.

Фан-клуб, кстати, это просто группа уёбков, состоящая в основном из молодых тёлок с родительским баблом, с какими-то дикими, провинциальными проявлениями. Зачем и с какой целью они приезжали, я не знаю. Видимо, чтобы бухать с артистами, поднимая свою самооценку.

Описывая события, происходившие со мной в “доме имени Баронессы Фон Грушенвальдек”, стоит рассказать и про других персонажей, населявших театр. Всех упоминать не вижу смысла, посему будут воскрешены самые яркие и значимые для меня.

Человек, к которому я долгие годы испытывал искреннюю симпатию. В то время он производил на меня исключительно положительное впечатление. Было в его отношении ко всему происходящему взрослое понимание и снисхождение.

Например, однажды, я написал на пыльной поликарбонатной, прозрачной стене слово ЧЛЁН.

Стена эта являлась видимой для зрителя частью декораций, ярко подсвеченной и броской. Много раз я порывался написать ХУЙ, но никак не решался. Потом додумался заменить его словом ЧЛЕН, найдя, таким образом, компромиссное решение: и потребность удовлетворю, и совесть успокою. Страх быть раскрытым и осужденным победил авантюризм и заставил включить фантазию, так появился ЧЛЁН – вопль загнанного под плинтус таракана.

Первый акт отыграли, а в антракте под визги помрежа и некоторых сверхчувствительных актёров произошло расследование, суд и казнь. Гриша для виду покричал и поугрожал, а после показательной порки попросил привести декорации в должное состояние. Пришлось стирать манифест.

По легенде, владелица «Моли», вдова человека, который собственно этот театр придумал, организовал и был его худруком, пока не помер, остро нуждалась в мужской поддержке. Периодически падая в обморок, она видимо подыскивала мужские плечи, способные оказать поддержку хрупкой девяностокилограммовой дюймовочке из приличной семьи.

Гриша быстро сориентировался и однажды превратился из завмонта в Постового, отнеся потерявший в очередной раз сознание, пахнущий духами «шар» в кабинет покойного худрука.

У каждого свой путь. Гриша выбрал этот.

Однозначно, он был театральным человеком, начавшим свой путь с обычного монта в одном из известнейших московских театров. К слабостям своих подчиненных относился с пониманием и зла не чинил.

Собственно, БиБиКей после хитросплетений с вдовьими обмороками занял его должность. А, поскольку их с Гришей связывала давняя дружба, то Лирику ничего не светило.

Дядюшка Гриши. Нормальный такой интеллигентный старикан-пьянчужка. Невысокий, сухощавый усач, усердно старающийся соответствовать репутации умельца на все руки. Опрятный, следящий за собой, без говна и претензий. При себе всегда имел фляжку, начинённую алкоголем, который выпивался по особому, внутреннему расписанию. К концу спектакля дядюшка обычно был изрядно “загримирован”, но держался бодряком.

Пару раз он перебарщивал с дозой принятого на грудь и интеллигентно засыпал за кулисами, пристроившись аккуратно в тёплом уголке.

Пару раз мы с парнями пытались уложить его в бутафорский гроб. Гроб этот в одном из спектаклей вывозили на сцену и вытаскивали из него куклу, одетую в мужской костюм. Расчёт был на то, что дядя Юзя не проснётся до самого извлечения. Чтобы спящий не выпал раньше срока, мы прибивали его степлером к внутренней поверхности гроба. По сути это была бомба, способная взорвать действие, происходившее в тот момент на сцене. Как Гриша узнавал о готовящейся диверсии, мы не знали. Один раз он извлёк дядюшку из заточения буквально за минуту до “взрыва”. После второй попытки он лично проверял гроб перед выносом на сцену.