Алекс Шу – Записки партизана сцены. Ал кого лик, или Красна чья рожа (страница 6)

Ответ на любую из предложенных реплик был таким: схватив зонтик, актриса ударила меня им по голове, поправила платье и вышла к зрителям.

Не было истерик, жалоб и требований о наказании. После спектакля она абсолютно нормально со мной общалась, как ни в чём не бывало. За это я ей очень благодарен.

Однажды мы толпой ехали в метро, разъезжаясь по домам. Все были навеселе и получилось так, что я сидел рядом с Ингой. Напротив нас стоял её муж – Валера Будьмо. Здоровенный фактурный мужик, блондин с длинными волосами, исполнитель главных ролей практически во всех спектаклях. Кстати, Будьмо в молодости партизанил в одном из театров в Германии.

Инга, наклонившись ко мне, сказала: "А слабо тебе меня прямо сейчас поцеловать? Не боясь получить по морде…".

Я растерялся и замялся, начал блеять всякую чушь про стоящего рядом мужа, моральные принципы.

"Слабак. Жаль".

Долго потом я вспоминал этот момент, ох долго.

Валеру Будьмо я встречал пару раз, через несколько лет. Они развелись с Ингой, и он благополучно женился на молодой актрисе. Странное впечатление произвели на меня эти встречи: казалось, что Валера измельчал. И не то, чтобы он стал меньше ростом, нет. Что-то незримое исчезло в его облике, как-будто он потерял прежнее своё обаяние или харизму. А может, это я настолько изменился?

В конце девяностых-начале двухтысячных у служебного входа в “дом имени Баронессы Фон Грушенвальдек” стояли проститутки. Это была известная точка по продаже женского мяса, расположенная в самом центре Москвы. Каждый вечер, после девяти к театру съезжались машины с потенциальными клиентами. На Садовом кольце стояла Витрина, дежурная мадам, выступающая своеобразным маяком и указателем направления. Неподалёку, на детской площадке, расположенной возле соседнего дома, прогуливалась Мамка – администратор-распорядитель этого злачного пятака. Остальные девицы сидели по машинам, припаркованным возле служебного входа, периодически выходя на построения и перекуры.

Падшие женщины обоссали все окрестные кусты, пометив таким образом территорию, и специфический запах был дополнительным признаком, указывающим на это забавное соседство.

Я в то время частенько зависал в театре, предпочитая пьянствовать всю ночь напролёт с завмонтом, нежели ночевать дома, в компании своей жены и тёщи. Нужно отметить, что на это у меня были веские причины.

Завмонт Киевский, он же БиБиКей, повадился жить в монтовской раздевалке. Несколько раз он приводил одну из «ночных бабочек» в цех, кормя её водярой и курой-гриль.

Дело происходило глубокой ночью. Мой собутыльник сидел в компании проститутки и вёл задушевные разговоры, выбешивая своим спокойствием и умиротворением.

Меня распирала пьяная похоть, а его душило одиночество и тоска.

Вместо того, чтобы использовать шлюху по назначению, БиБиКей играл с ней в романтические отношения, в свидание двух сердец. Для успокоения мне приходилось периодически выходить прогуляться, чтобы не покусать красавицу как копчёную куриную ногу. Под утро они наконец-то уединились в импровизированном кабинете начальника цеха, предоставив мне возможность забыться пьяным, невротическим сном.

Спустя много лет, вспоминая ту ночь, я осознал, что и не играл он вовсе, а жил, отогреваясь в компании такой же, как сам, униженной и изнасилованной души, возможно честной и порядочной, но при этом глубоко одинокой и несчастной.

А кто же тогда я?

«И вот я проститутка, я фея из бара, я чёрная моль, я летучая мышь…».

«Вино и ТеАтр – моя атмосфЭра», а, точнее сказать, мои отражения, проекции внутренних состояний. Целка Македонская и книжный мальчик превратились в проститутку и спивающегося монтировщика. И декорации соответствующие – передвижной публичный дом и храм искусства – блядский пятак с символическим названием “Кабачок Чёрная моль”, на котором одновременно встречаются театр, продажная любовь и частный извоз.

Однажды помреж одного из ведущих московских театров, актриса и жена известного режиссёра, взрослая женщина, многое и многих повидавшая, сказала мне: «Актёрская профессия сродни проституции. Мы по собственной воле торгуем собой, ложась под режиссёров, в прямом и переносном смысле».

Так ли это, не мне судить.

Я видел изнанку театра, и она прекрасна своим многообразием проявлений.

Театр сродни человеку. Он наполнен противоречиями и устоями, взлётами и провалами, своей любовью, ненавистью и благородством, завистью и устремлением к высокому, бытовухой, юностью, взрослением, увяданием и перерождениями. Театр – это маленькая жизнь. А для кого-то театр – это и есть жизнь. Вправе ли я их за это осуждать?

Глава 5. Позор!

Во всех русских театрах есть общепринятые негласные правила.

Например, во время монтажа или демонтажа декораций, при опускании штанкетов, труб с навесным оборудованием верховые громко кричат: «Головыы!».

При этом все кто, находится на сцене, обычно озираются, понимая, что в любой момент по голове и плечам может прилететь или заехать что-то тяжёлое.

Если идёт обратный процесс – подъём декораций на высоту – то раздаётся крик: «Зубыы!». Это значит: не щёлкай хлебалом, а то останешься без зубов.

Поработав некоторое время на площадке, привыкаешь к подобным тонкостям и понимаешь, в какой момент нужно сократиться, а когда лучше подорваться и бежать.

Бывая на гастролях в восточной Европе, имел возможность наблюдать схожую картину. В Чехии и Словакии, например, всегда используются два слова: "ПОзор!" и "Курва!". Это универсальный набор на все случаи жизни.

Всегда найдётся чудак, по разным причинам игнорирующий эти сигналы. В основном, это банальный идиотизм и рассеянность. По-хорошему, на таких кадров стоило бы надевать каски.

В момент соприкосновения железной трубы со “жбаном” горемыки раздаётся мелодичный “малиновый” звон. Что характерно, чаще всего, звенит его пустая бестолковая голова.

Со временем, после двенадцати ударов волшебной трубой по башке и регулярных ударов алкоголем по печени, такой ушибленный персонаж превращается в тыкву, которая, даже падая с рабочей галереи, будет ответственно кричать: «Гоолоовыы!!!».

Если верить официальной истории, само понятие «профессиональные монтировщики» появилось относительно недавно.

Достоверно известно, что в девятнадцатом веке европейские театры привлекали для монтажа декораций и проведения спектаклей, в основном, моряков торгового флота, по разным причинам не ушедших в рейс или ожидающих загрузки своего судна и вынужденных обретаться в портовых кабаках и шалманах. Зачастую к ним присоединялись подонки и маргиналы всех мастей, скрывающиеся от правосудия и полиции в портовых “малинах”. Вся эта публика, находящаяся на мели, была ударной силой художественно-постановочных частей Европы того периода.

В репертуаре одного из московских театров шёл спектакль, рассказывающий о революционных событиях начала двадцатого века. По задумке режиссёра, фраза: “Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма” сопровождалась высокохудожественным полётом над сценой артиста, одетого в костюм призрака.

Технически это действо выглядело следующим образом: на высоте восьми метров актёр-призрак проезжал над сценой по тросу, натянутому между рабочими галереями, из точки А в точку Б, и обратно. На обоих концах троса его встречали и провожали монтировщики.

На призрака одевали систему крепления, похожую на шлейку для ездовой собаки, цепляли его специальным ремнём к блочку и запускали в полёт, контролируя скорость и направление тросами.

Система работала, призрак летал, всё было замечательно.

По неизвестной причине, актёр, исполнявший эту роль изначально, вдруг отказался летать. Ему экстренно нашли замену в лице молодого, недавно принятого в труппу, выпускника одного из театральных училищ. Быстренько порепетировали, прокатили бедолагу пару раз туда-сюда и успокоились.

В день спектакля всё шло своим чередом, правда молодой призрак заметно нервничал, всячески скрывая волнение и демонстрируя профессиональное владение эмоциями и лицом.

Первый акт. Вылет всё ближе. Нервняк возрастает. Помреж по громкой связи объявила о начале следующей картины и отдала команду монтировщикам и актёру готовиться. Два монта, отправляющие героя в полёт, “зарядились” на галерее загодя, чтобы не бежать в последний момент.

Слегка поддатые, взрослые мужики, работающие в театре всю сознательную жизнь и носящие на своих лицах печать умеренного пьянства, сидели у перил галереи и наблюдали за происходящим на сцене, лениво перекидываясь сотни раз произнесёнными фразами. Наколки на пальцах и кистях рук одного из них говорили о богатом жизненном опыте и криминальном прошлом, возможно приведшем его, в конечном счёте, в театр. Ещё один монтировщик маячил на противоположной галерее, готовясь поймать летуна, помочь развернуться и вытолкнуть его обратно, в направлении гнезда, из которого эта птица вылетает. Актёр прохаживался тут же, нервно поправляя шлейку и одёргивая плащ.

Момент истины настал. Прозвучала повестка помрежа, продублированная командой завмонта. Монтировщики застегнули на теле призрака карабины, проверили верёвки и помогли подняться на специально сделанную площадку, находящуюся выше уровня перил, сообщив по связи “галерея-пульт” помошнику режиссёра о своей готовности.