Алекс Шу – Решающий бой (страница 15)

— Может, притворяются? — предположила Джина, — Операция такого уровня, насколько я понимаю, имеет высший приоритет секретности. Знает о ней только близкий круг Ивашутина, два-три человека. Вот и изображают ничего не ведающих дурачков.

— Не исключено, — подумав, согласился Эндрю, — но маловероятно. Ни одной бумажки, ни одного предварительного действия, дающего намек, откуда ГРУ выкопала эти сведения не обнаружено. Даже крохотной информации, позволяющей даже не быть уверенными, а хотя бы предположить, что являлось основанием для массовых задержаний наших людей, нет. Ничего найти не удалось. А так не бывает.

— Чертовщина какая-то, — раздраженно пробормотал Горовиц, — знаете, у меня такое ощущение, словно я комикс о Супермене читаю. Безумно увлекательно, интересно, что будет дальше, но абсолютно нереально. Какая-то мистика, честное слово. За все годы работы в ЦРУ с таким дерьмом я ещё не сталкивался. Всегда оставались какие-то следы, и находилось логичное объяснение тем или иным действиям. Всегда. Надо было только внимательно поискать. Значит, мы что-то упускаем, чего-то не видим, очевидного и объясняющего всю эту задницу, в которую провалилось ЦРУ вместе с нами.

— Отлично сказано, Мэтт, — хищно улыбнулся Дерек, — Твои предложения?

— Пока внимательно и пристально изучить всю доступную информацию и главных фигурантов. Здесь у нас два направления. Первое — провалившиеся агенты. Не были ли они чем-то связаны между собой? Может, есть какое-то обстоятельство, которое их объединяет? Второе — генерал Ивашутин. Он, наверняка, в курсе всего. Этот человек — ключ ко всем нашим проблемам.

— И что ты предлагаешь? — прищурился Росс, — Похитить и допросить начальника ГРУ? Это вообще-то Казус Белли. Ты понимаешь, чем это может закончиться? Я не готов взять на себя такую ответственность.

— Нет, зачем же, — немного смутился Горовиц, — просто разрабатывать его по всем параметрам, искать подходы, даже не к нему, раз он такой упертый коммунист, а к его родственникам, получать информацию, с кем встречается и проводит время, что делает. Может, здесь мы что-то накопаем.

— Абсолютно, верно, — кивнул полковник. — Вот этим и займемся. И не только мы. С нами связался человек из одной структуры, имеющей отношение к КГБ. Предложил объединить усилия в борьбе с Ивашутиным и выяснить все детали проведенной операции. Я дал предварительное согласие.

— Интересно, что это за человек такой, засекреченный даже для нас? — язвительно поинтересовалась Родригес.

— Очень интересный человек, — сверкнул ослепительной улыбкой Дерек, — настолько засекреченный, что я даже о нём до последнего времени не знал. А узнал, только в связи с этими обстоятельствами. Есть дела, имеющие такой уровень секретности, что в курсе только президент, Стэнсфилд, Кейси и ещё, может, пара человек на самом верху.

— А не может ли это быть подставой? — задумчиво уточнил Вуд, — Контригрой коммунистов, чтобы заманить нас в ловушку, а затем обвинить во всех возможных грехах, например, сборе сведений для похищения или ликвидации Ивашутина.

— Нет, — отрезал полковник, — У нас с этим человеком давние контакты, и он нас никогда не подводил. Я ещё один момент добавлю, чтобы вы лучше понимали ситуацию, хотя не должен это говорить. Этот человек — большая шишка у красных. И представляет ещё более высокую персону, лояльно настроенную к США. Провокация здесь исключена.

— Подведем итог, — Дерек отодвинул листы и ручку в сторону, — на данный момент у нас никакой информации и рабочих версий нет. Всё сделано настолько чисто и стерильно, что невольно приходят мысли о сверхъестественном. Имеется неучтенный фактор, который мы не знаем, но именно благодаря ему, русские взяли и ликвидировали наших агентов в США, Европе, Союзе, Африке и Азии. Это может быть определенный человек с доступом к информации или ещё какое-то обстоятельство, которое мы упустили и которое прекрасно объясняет все действия коммунистов. И ключ к этой информации — начальник ГРУ, генерал Ивашутин. Он знает всё, что нас интересует. Завтра к вечеру, жду ваших идей и предложений по этому фигуранту и совместной работе с красными. О точном времени следующего совещания будет сообщено дополнительно. Все свободны.

Мексиканка, серьезный мужчина с небольшим брюшком, рыжая улыбчивая девушка, высокий сутулый парень встали, с шумом отодвигая стулья.

17 ноября. 1978 года. Пятница

Подбитый гранатометом БТР чадил хлопьями черного жирного дыма. Откуда прилетело из гранатомета, никто из ребят, ехавших на броне, не увидел. В двух шагах, раскинув руки и уткнувшись лицом в серую афганскую пыль, лежит сержант Паша Мороз. На его камуфляже расплылось несколько кровавых клякс. Всего два месяца до дембеля парню не хватило. Он уже жил гражданкой, показывал мне фотографию невесты, грезил о встрече с любимой, свадьбе. Не срослось. Срезали автоматной очередью, когда мы летели в укрытие за каменную гряду, расположенную у дороги.

— Командир, — хрипит Саша Клименко, придерживая ладонью окровавленный бок. Шальной осколок от гранаты залетел в место, не защищенное бронежилетом 6В2. Слава богу, с собой были датские шприцы в полиэтиленовых пакетах «Фарма-пласт», полученные в качестве трофеев, при уничтожении душманов. Вместе с сержантом Рустамом Ильясовым, быстро сдернули с него бронежилет, вкололи три кубика промедола, разорвали ИПП, наложили подушечку из марли. Затем Рустам бинтовал рану, а мы с Васей Масловым, укрывшись за камнями, лупили короткими очередями из «АКС», отгоняя подбиравшихся к нам моджахедов.

— Что, Саня? — поворачиваюсь к парню.

— Оставь мне гранату, — Клименко с трудом выдавливает слова, периодически прерываясь. — В плен к этим не хочу. Лучше напоследок подорву парочку душманов. А вы уходите.

— Куда, Саня? Эти черти с нас так просто не слезут, — пожимаю плечами. — И тебе рано ещё помирать. Сам говорил, матушка тебя одна после развода воспитывала. Как же ты её бросить собрался?

— Так… карты… легли, командир, — выдыхает Саша. — Не жилец я больше, чувствую…

— Шурави, сдавайтесь! — гремит усиленный мегафоном голос, отдаваясь горным эхом, — У вас нет шансов. Нас бессер-бессер[4] душман. Руси, бросайте автомат и выходите с поднятыми руками!

— На[5], это для нас харам[6]! Не дождешься! — ору ему. — Русские не сдаются! А советские, тем более!

Среди горных гряд блестит оптика бинокля. Слева глухо кашляет СВД Рустама. Ильясов, отрывается от оптического прицела, довольно улыбается и поднимает указательный палец вверх: «один готов».

— Молоток, — бросаю ему.

— Хара[7], ибн калб[8], — истошно орет на арабском мегафон.

— Я тебе, ишак, член отрежу и сожрать заставлю, — переходит на русский разозленный басмач.

Видимо, убитый моджахед с биноклем не простым бойцом был.

— Давай, попробуй, — весело отвечаю я, — смотри сам без причиндалов не останься. Меконэ мет[9]!

Моджахед разражается потоком бранных слов на арабском и фарси. Затем отдает короткую команду. Начинается беспорядочная стрельба. Наше укрытие взрывается фонтанчиками каменной крошки. Даю короткую очередь из АКС, и снова прячусь в укрытие. Рука нащупывает заранее приготовленную лимонку, лежащую рядом.

Вася и Рустам периодически постреливают по перебегающим между камнями фигуркам на той стороне дороги. Вдруг слух улавливает нарастающий шум приближающихся вертушек.

МИ-24 делают круг над позицией. Грохочут сдвоенные дула пушек ГШ-23л, на подвесных контейнерах, через несколько секунд в притаившихся за камнями моджахедов полетели бомбы, мешающие их с землей.

Мы, вжавшись в камни, пережидали адскую канонаду. Разрывы и стрельба прекратились неожиданно. Оглохшие от грохота взрывов, с перемазанными пылью лицами, мы наблюдали, как на дороге садятся две «вертушки», а летчик машет рукой, приглашая в кабину.

— Саша, вот видишь, а ты в плен боялся попасть. Я же говорил, ещё к тебе в гости приеду, познакомишь меня со своей мамой, — поворачиваюсь к Клименко, и улыбка медленно сползает с лица.

Саня лежит, всё так же придерживая рукой рану на боку. Его лицо расслаблено и безмятежно, а в остекленевших глазах застыло отражение лазурного неба. Уголки губ парня чуть подняты вверх, как будто в последний момент своей жизни, он улыбнулся, расслышав шум приближающихся вертолетов.

«Будь ты проклята война. Что я его матери скажу?», — образовавшийся в горле ком мешает дышать.

Громко горестно вздыхает Вася. Клименко был его другом. Бок о бок приятели тянули лямку почти два года. Из них — год в Афганистане. Рустам, став за моей спиной, стягивает с себя каску с уже расстегнутым ремешком и опускает голову, отдавая дань погибшему.

Становлюсь на одно колено, ладошкой аккуратно закрываю глаза парню.

— Вы долго там? — орёт офицер в вертолете, — Бегом сюда. Потом горевать будете! Убираться надо отсюда.

Пробуждение было мгновенным и неожиданным. Цветная картинка сна растаяла серой дымкой, в сознание прорвались звуки, а веки ощутили светлые тени наступившего утра.

Я лежал на мокрой от пота простыне, ещё раз переживая события 1987 года, произошедшие в провинции Кандагар, когда мы, по приказу начальства, сопровождали небольшую колонну бойцов 70-ой отдельной мотострелковой бригады и попали в засаду.

«Через год начнется Афганистан. Ввод войск надо обязательно предотвратить. И тогда замечательные ребята Саша Клименко, Паша Мороз, Андрей Зайцев, Олег Маринчак и ещё десятки тысяч других, вчерашних школьников, призванных в армию и отправленных «за речку», останутся живыми», — пульсирует в висках тревожная мысль.