Алекс Серебров – Лес помнит твоё имя (страница 3)

— Это сейчас что было?

Лея смотрела не на нас. На тропу.

— До подъёма камня прохода между теми елями я не видела.

— Он был, — сказал я.

— Я не утверждаю, что его не было физически. Я говорю, что не видела.

Вот поэтому с ней можно было идти дальше. Я показал на знак.

— Такие стоят по старой границе. Семь основных я знаю. Есть ещё мелкие метки. Когда они целы, маршруты стабильнее.

— «Стабильнее» — насколько?

— Настолько, что отсюда до кордона можно дойти одной тропой, а не вернуться к себе за спину.

— И почему камень влияет на маршрут?

— Не знаю.

Лея выдохнула через нос, но спорить не стала. Сергей подошёл к знаку ближе. Теперь, когда земля уже была нарушена нами, в этом не было смысла запрещать. Он провёл приёмником вдоль железной скобы, затем у самой почвы.

— Под землёй действительно что-то есть. Линейный объект. Металл или минерализованная жила.

— Дед говорил, штыри соединены с корнями, — сказал я.

Мила посмотрела на меня.

— С настоящими корнями?

— Он много чего говорил.

Половину старых историй я оставил при себе. Не из страха перед насмешками: рядом был свежий след живых людей, а истории в такой ситуации — плохой инструмент. Лея поднялась слишком резко. Рука у неё легла на край камня. Она замерла. Сначала я решил, что поскользнулась. Потом увидел, как у неё изменилось лицо: взгляд потерял фокус, губы приоткрылись. Всего на секунду. Она отдёрнула руку.

Мила уже была рядом. Лея слишком быстро списала всё на резкий подъём. Мила успела проверить зрачки и спросить про тошноту; Лея ответила, что головокружение прошло, но я видел: дело было не только в нём.

Я посмотрел на камень. Ничего. Но мне вспомнилась другая рука на таком же граните — маленькая, с облупленным синим лаком на ногтях. Алёна когда-то сказала, что камень «гудит». Ей было четырнадцать, мне двадцать. Я ответил, что у неё от жары шумит в ушах. Через три года она исчезла. Я встал.

— Идём.

Лея посмотрела на меня внимательнее, чем хотелось.

— Ты сейчас что-то вспомнил.

— Да.

— Полезное?

— Пока нет.

Она не стала давить. Ещё одна хорошая привычка: если человек не скрывает сам факт, не всегда нужно выбивать содержание посреди маршрута. За восстановленным знаком след подростков стал виднее. Будто они сами нашли тот самый просвет между елями. Миша шёл первым, потом Артём, Полина замыкала. Один раз они остановились возле берёзы. На коре осталась свежая царапина — треугольник, выведенный ключом или камнем.

Лея решила, что это метка. Я согласился. Она сфотографировала. Через сто метров — ещё одна. Полина или кто-то из мальчишек пытались отмечать путь. Умно. Третья метка оказалась перечёркнутой. Не стёртой дождём. Поверх треугольника шли четыре глубокие борозды, словно кто-то намеренно испортил знак. Я проверил землю. Человеческих следов рядом, кроме подростковых, не было.

Сергей предположил животное, потом нож. Коготь таких борозд не оставляет, а версия с ножом упиралась в простой вопрос: кто его держал? Мы все посмотрели на следы. Три дорожки. Больше никого. Лея присела у перечёркнутой метки. Я ждал, что она снова коснётся коры, но она не стала.

— Дальше они расходятся, — сказала она.

Я видел. Миша ушёл левее. Артём сделал несколько шагов за ним, потом вернулся к Полине. Затем все трое снова сошлись. Будто кто-то из них увидел в стороне что-то, чего не увидели остальные. До старого безопасного маршрута оставалось меньше километра. Я знал эту местность с детства: справа должен был идти сырой овраг, слева — плотный ельник, а между ними узкая сухая гривка к кордону. Но след подростков уходил прямо туда, где по старой схеме был овраг. Я прошёл ещё двадцать шагов и остановился. Оврага не было. Вместо него между деревьями тянулась ровная сухая тропа.

Лея развернула карту.

— Ты уверен в месте?

Я показал на огромную сосну с молниевым шрамом. Её нельзя было спутать.

— Здесь.

— Тогда как они прошли?

Я не ответил. Потому что вопрос был хуже. Если бы второй узел оставался цел, этой тропы не должно было быть даже для тех, кто умеет заблудиться. Я подошёл к краю нового прохода и посветил вниз. В мягкой земле лежали свежие отпечатки трёх подростков. А рядом, между ними, тянулась узкая борозда от чего-то тяжёлого, что волокли по земле. По ширине она совпадала с опорой, оставившей вмятину на сломанном камне. Лея присела рядом, не касаясь борозды. Дождь размыл края, поэтому определить время было трудно, но одно было ясно: тяжёлый предмет тащили здесь до того, как прошли подростки. Их отпечатки местами ложились поверх продавленной линии.

— Значит, они не могли это сделать, — сказала она.

— Не могли.

Сергей включил приёмник. У входа в новую тропу график снова поднялся. Он провёл датчиком вдоль борозды и замер у корня, где в грязи блеснула металлическая стружка.

— Сплав, — сказал он. — Похоже на алюминий.

— Ваше оборудование такое использует? — спросила Лея.

Сергей посмотрел на неё прямо.

— Много какое оборудование использует. В том числе моё. Но по стружке вы ничего не докажете.

— Я пока ничего не доказываю.

Она убрала находку в пакет и подписала время. Мне не понравилось, как тихо стало после этих слов. Не из-за Сергея. Из-за того, что у леса впервые появилась человеческая причина. Кто-то открыл им дорогу внутрь раньше, чем они сюда пришли. И если этот человек понимал, что делает с узлом, он знал о Чернолесье гораздо больше, чем говорил остальным. И действовал заранее. Не случайно.

Глава 3

Лея

Новая тропа была слишком удобной. После часа мокрых корней, кустов и боковых склонов она шла между елями почти ровно, будто её расчистили к нашему приходу. На бумажной карте здесь значился овраг. Под ногами была сухая земля, присыпанная прошлогодней хвоей. Я шла второй за Данилом и каждые пятьдесят шагов оглядывалась. Наши отражающие метки оставались на местах, но расстояния между ними будто менялись: одна казалась ближе, чем должна, следующая — дальше. Я перестала оценивать путь на глаз и записывала счёт шагов в блокнот. Сергей нёс приёмник выключенным. После сломанного межевого камня мы решили экономить батарею и включать его только на контрольных точках. Мила двигалась последней, иногда подсвечивая наши следы.

Подростковые отпечатки держались ещё метров триста. Потом земля стала сухой и каменистой. След исчез. Я присела возле последней вмятины от подошвы. Впереди тропа раздваивалась вокруг толстого елового ствола. Левая ветка уходила вниз, правая — по гребню.

— Где бы они пошли? — спросил Данил.

Он не сказал: «Я знаю». Спросил меня. Я посмотрела на рельеф. Трое подростков уже понимали, что заблудились. После дождя низина слева выглядела бы темнее и мокрее. Справа гребень обещал сухой ход и, возможно, связь.

— Вправо. Если не было причины свернуть.

Мы прошли несколько шагов. Из низины слева донёсся голос.

— Лея!

Я остановилась так резко, что Мила едва не врезалась в Сергея. Голос был Полины. Не похожий. Не «девичий». Её. Чуть хрипловатый после простуды, с привычной растяжкой на первом слоге, когда она хотела, чтобы я немедленно обратила внимание.

— Лея, я здесь!

Тело уже повернулось влево раньше, чем голова успела собрать факты. Я сделала шаг. Данил схватил меня не за руку — за ремень рюкзака, остановив движением назад.

— Не отвечай полным именем.

— Отпусти.

Он сразу отпустил. Это помогло больше, чем если бы начал удерживать.

— Там Полина.

— Может быть.

— Я знаю её голос.

— Я тоже знал голос сестры.