Алекс Рудин – Упрямый хранитель (страница 45)

– Ты не нуждаешься в комплиментах, не напрашивайся.

Я ловлю её взгляд и понимаю: сейчас мы оба играем с огнём.

– А ты прекрати так смотреть…

– Как? – шепчет почти неслышно.

– Так, будто хочешь, чтобы я снова прижал тебя к стене и заставил громко стонать…

В её глазах отражается всё моё желание. Пространство между нами тает, превращаясь в сладкое ожидание неизбежного продолжения нашей игры.

– А ну иди сюда! – смеясь, тяну её за руку, но Сена не была бы Сеной, если бы не вывернулась и, залившись звонким, заразительным смехом, не рванула прочь от меня.

Мы носимся по всей квартире, словно дети, играющие в догонялки. Она визжит и хохочет, когда я наконец ловлю её и утаскиваю за собой на диван. Мы целуемся, боремся, кусаемся, сбрасываем одежду и медленно сходим с ума от взаимного, пронизывающего до самых костей влечения. Ни с кем и никогда мне не было так легко и так хорошо, как с ней. Мне нравится просто болтать с моей Зефиркой, валяться на диване, бездумно смеяться, есть пиццу прямо из коробки, пить безалкогольное вино, заниматься страстным сексом… Любить.

Хотя последнее мне категорически запрещено.

Я накрываю малышку своим телом и прерываю её тихий писк влажным, требовательным поцелуем. Я хочу заглушить бешеный стук сердца страстью, заткнуть стонами кричащие мысли о моей непрошеной привязанности, забыть за пеленой похоти её улыбку – ту самую улыбку, ради которой я, кажется, готов на всё.

Абсолютно на всё.

***

После двух ярких вспышек удовольствия мы лежим в моей постели, окутанные сладкой негой и умиротворением. В комнате витает особенная атмосфера – полумрак мягко обволакивает нас тёплым коконом полузабытья. Несмотря на то, что во время близости Зефирка любит шептать всякие глупости и нежности, после она неизменно становится удивительно молчаливой и задумчивой. Её голова уютно устроилась где-то в районе солнечного сплетения, а густые локоны по-хозяйски раскинулись по моей груди, словно она решила окончательно завладеть мною. Как маленький осьминог, полностью облепила моё тело и подчинила своей воле.

– Ты там как? – тихо спрашиваю я свою мышку, перебирая пальцами шелковистые кудряшки.

– М-м? – Она лениво поднимает голову и одаривает меня улыбкой, сверкая белоснежными зубками. – Лучше всех!

Сена подкладывает ладонь под подбородок и ласково рассматривает меня. Точно так же делаю и я, когда она спит и не может подловить меня на слишком откровенном взгляде.

– Откуда этот шрам? – вдруг спрашивает Зефирка и осторожно проводит пальцем вдоль плечевого сустава.

– Операция, – отвечаю односложно, надеясь избежать дальнейших расспросов. Мне совершенно не хочется копаться в своём тёмном прошлом.

– Травма? Во время игры?

– Да. Именно эта травма стоила мне карьеры. – Я болезненно усмехаюсь. Столько лет прошло, а я до сих пор не могу простить себе произошедшее.

– После неё ты ушёл из хоккея… – Сена сочувственно смотрит мне в глаза и опирается на локти. – Мне очень жаль… Как это случилось?

– Зефирка, это было давно. Не стоит сейчас копаться в этом, – выпаливаю я привычную фразу и тут же жалею об этом.

Она смущённо опускает взгляд и начинает запинаться:

– Прости… Я не хотела лезть… Мы ведь совсем не… В общем, мы не в тех отношениях, чтобы ты…

Нет, не в тех. Но в каких-либо других отношениях с Сеной я быть просто не хочу. И именно поэтому сразу же притягиваю малышку обратно к себе в объятия.

– Я молчу не потому, что хочу закрыться от тебя. Просто не хочу показывать свою уродливую сторону. Мне невыносима мысль, однажды увидеть разочарование в твоих глазах.

Сена удивлённо сверлит меня взглядом своих лазурных глаз и медленно качает головой:

– Мне всё равно, каким ты был раньше. И даже всё равно, какой ты сейчас с другими людьми. Я вижу только того Курта, который рядом со мной здесь и сейчас. И ничто не сможет изменить моего мнения о нём.

Мои губы самопроизвольно растягиваются в благодарной улыбке. Может быть, стоит хотя бы раз попробовать раскрыться кому-то? Возможно тогда станет легче?

– По официальной версии я не успел сгруппироваться и мне заехали клюшкой прямо по ключице…

– Официальной? Значит, есть ещё и неофициальная?

– Да. То, что я так облажался – исключительно моя вина. Это была вовсе не случайность и не несчастный случай, просто результат моих собственных глупых поступков и ошибок. Я получил ровно то наказание, которое заслужил. И теперь живу с чувством вины перед самим собой.

– Что значит «ты получил то, что заслужил»? Думаешь, это какая-то карма?

– Нет, всё гораздо прозаичнее. Я ведь уже рассказывал тебе, что не избежал ни одной ловушки пубертатного периода. Единственным моим якорем был хоккей. Только ради него я мог отказаться от вечеринки, выпивки или секса накануне важной игры. Но даже это получалось далеко не всегда: бывало, тренер устраивал мне разнос за опоздания или за моё плачевное состояние на тренировках. Понимаешь, Сена, у меня был настоящий талант к хоккею, но вместо того чтобы выжать максимум из своих возможностей, я бездумно прожигал молодость, упиваясь собственной вседозволенностью. Долгое время мне везло: тренер штрафовал, но не выгонял, а на матчах я показывал достойные результаты. Передо мной маячили НХЛ и многомиллионные контракты.

– Курт, никто не застрахован от падений…

– Зефирка, в тот злосчастный день я вышел на лёд без плечевой накладки – банально забыл её надеть. Я не выспался, был рассеян и измотан. Сам создал все условия для того, чтобы меня сломали. А когда увидел тебя пьяную на льду, меня охватил парализующий страх – ты могла покалечиться и по собственной глупости лишиться мечты всей своей жизни. Поверь, нет ничего ужаснее осознания того, что ты собственными руками разрушил свою жизнь. Я не хотел, чтобы ты повторила мои ошибки.

– Курт, перестань себя винить! Ты был молод и глуп, – мягко произносит Зефирка и касается моей щеки ладонью. Затем её голос приобретает игривые нотки: – Прямо как я сейчас!

– Да уж, чувство самосохранения у тебя напрочь отсутствует!

– Но ведь сейчас всё хорошо? Ты прекрасный врач, скоро откроешь собственную клинику – разве это не впечатляющее достижение? Возможно, твоё предназначение как раз в том, чтобы спасать чужие карьеры, а не забивать шайбы.

Я грустно усмехаюсь и отвожу взгляд. Эта история ещё не окончена, и самое страшное мне только предстоит открыть ей.

– С той самой игры началась новая глава моей жизни. Глава, которую я предпочёл бы полностью вычеркнуть из памяти.

Зефирка сочувственно сжимает мою руку:

– Потерять мечту тяжело, но не смертельно! Мама часто повторяла нам с сестрой фразу: «Катался, чтобы кататься». Это означало, что нельзя ставить во главу угла лишь один результат и посвящать всю жизнь единственной цели.

– У тебя была очень мудрая мама…

– Спасибо! Я вся в неё!

– Ни за что в это не поверю! – поддразниваю я её с улыбкой и тут же получаю подушкой в лицо.

Мы смеёмся всего пару секунд – затем Сена снова становится серьёзной:

– Ты тяжело переживал уход из хоккея?

– Очень… – произношу я с трудом.

Я замолкаю. Мне страшно продолжать, потому что внутри меня живёт монстр, которого я усыпил и сделал вид, что его не существует.

– Курт… – тихо зовёт она меня по имени. В её голосе столько сочувствия и доверия, что я решаюсь продолжить:

– Я много пил… и кое-что употреблял.

Повисает тишина. Я дозированно выдаю ей информацию – так легче уловить её реакцию и вовремя остановиться.

– Это был непростой период… Я понимаю тебя… – осторожно говорит она.

Я качаю головой. Нет, она не понимает. Никто никогда до конца не поймёт ту ненависть к себе, которая поселилась во мне после того падения. Моё молчание заставляет её задуматься, на лице Зефирки возникает болезненное озарение. Она начинает осознавать глубину моего падения и задаёт вопрос, который звучит словно приговор:

– Ты лечился от зависимости?

– Да… Несколько лет.

– А клиника… – она не договаривает до конца мысль, но я киваю. Моя девочка читает меня лучше кого-либо.

– Я хочу создать место, где спортсмены, чья карьера оказалась на грани краха, могли бы найти новый ориентир в жизни. Помню до сих пор эти мрачные больничные стены и то отчаянное желание сбежать оттуда куда угодно – в алкоголь или наркотики, лишь бы забыть о том, кем я был и кем мог стать.

Зефирка молчит и пристально смотрит в мои глаза, её тонкие пальцы крепко держат мою грубую ладонь. Я пытаюсь запомнить это тепло и напитаться её теплом до того момента, когда она неизбежно выдернет свою руку и убежит прочь – испуганная тем чудовищем, которое я скрывал внутри себя столько лет.

– Мистер Максвелл, – тихо и серьёзно начинает Зефирка, – человек, сумевший преодолеть зависимость, овладеть одной из самых сложных профессий в мире и ежедневно продолжающий помогать другим, просто не может иметь уродливую сторону. Если ты всё это придумал, чтобы окончательно растопить моё сердце, поздравляю – теперь внутри моей груди пульсирует горячая лужица.

У Сены есть удивительная способность: она всегда заставляет меня улыбаться, даже в моменты таких болезненно откровенных разговоров. Её слова мягко касаются моей души, словно тончайшие нити шелка, вплетающиеся в ткань моего внутреннего мира. В комнате царит полумрак, приглушённый свет ночника отражается в её глазах, наполняя их трепетом и какой-то щемящей печалью одновременно.