Алекс Рудин – Археолог: солнечный камень (страница 50)
Лейтенант кивнул, но не мне, а каким-то своим мыслям.
— Поедем в отделение, — решил он. — Там ещё раз всё подробно расскажешь.
Я опасался, что майор заберёт нас к себе, и при этих словах испытал невероятное облегчение. Видимо, расследованием будет заниматься милиция.
Труп погрузили в буханку, а нас со Светой посадили в милицейский «газик». Всю дорогу до отделения я держал Свету за руку, а сам думал — говорить следователю о том, что я видел пострадавшего раньше? Но так ничего толкового и не придумал. Мысли ворочались в голове с трудом, словно тоже закоченели. А дело всё больше запутывалось.
В отделении я попросил чаю. Не сразу, но мне принесли большую кружку с отколотой ручкой. Светло-коричневый чай пах половой тряпкой и был невероятно сладким. Ну, и чёрт с ним! Зато он был горячим!
Я сделал глоток, и по телу пробежала судорога. Только сейчас я понял, насколько замёрз, барахтаясь в воде.
Лейтенант переписал наши паспортные данные и ещё раз расспросил о том, как мы обнаружили труп. Я ждал, что он спросит — были мы с пострадавшим знакомы, или нет. Но лейтенант не спросил. Видно, для него мы со Светой выглядели обычной влюблённой парочкой.
Отпустили нас уже под утро. Небо на востоке светлело. На пустынном проспекте шелестели листвой раскидистые липы. Проходя мимо закрытого гастронома, я мельком взглянул на наше отражение в витрине и покачал головой.
Света почти всю дорогу молчала. Только когда мы подходили к казарме, она остановилась и взглянула на меня, как будто хотела что-то спросить. Но не спросила, а промолчала.
Я проводил её до дверей комнаты, а сам отправился к себе. Мишаня с Севкой давным-давно спали. Севка сопел, а Мишаня солидно похрапывал.
Я разделся, нашарил в тумбочке чистые трусы и завалился в кровать. Наверняка завтра в постели будет полно песку. Ну, и чёрт с ним!
Я опустил голову на подушку и провалился в сон.
— Саня, вставай!
Чья-то рука трясла меня за плечо.
— Вставай!
Я с трудом разлепил глаза. Надо мной, словно скала над обрывом, навис озабоченный Мишаня.
— Вставай! Валентин Иванович приехал!
— Кто?
От недосыпа я ничего не мог сообразить, мысли разбегались в разные стороны.
— Валентин Иванович, декан!
Скрипнув пружинной сеткой, я сел в кровати и помотал головой, чтобы стряхнуть остатки сна. Мишаня жалобно смотрел на меня.
— Одевайся! Сейчас завтрак, а потом Иван Валентинович хочет посмотреть раскопы. Всем надо быть, как штык!
Я быстро оделся. Мишаня не дождался меня и убежал в столовую. Зная друга, я был уверен, что он займёт мне место и сбережёт порцию. Поэтому, прежде чем спуститься вниз, заглянул в душевую — почистил зубы и умылся. В голове немного прояснилось.
Спускаясь по лестнице, я услышал на улице знакомые голоса. Открыл дверь и увидел дядю Славу, который о чём-то разговаривал с Валентином Ивановичем.
Не успел я удивиться их странному знакомству, как дядя Слава заметил меня.
— Санёк! А я к тебе! Ты же мне обещал, что поможешь на завод вернуться! Я вчера перед вашими выступил, как обещал, а тебя нет! Что за дела?
— Здравствуйте, Валентин Иванович! — вежливо сказал я. — Привет, дядя Слава!
— Доброе утро, юноша!
Валентин Иванович повернулся ко мне. Массивное тело, уже слегка заплывшее жирком, величественные, неторопливые движения.
— Так это вы предложили Станиславу Генриховичу выступить перед студентами экспедиции с рассказом о боевом прошлом? И я вижу, у вас был какой-то тайный умысел?
Выражался Валентин Иванович, как и положено декану и профессору — витиевато и неторопливо.
— Да какой умысел, Иваныч? — перебил его дядя Слава. — Меня тут с работы попёрли за это самое...
Он щёлкнул себя пальцами по кадыку.
— А Санёк и предложил помочь.
— А сейчас где трудишься? — поинтересовался Валентин Иванович, снова разворачиваясь к дяде Славе.
На нашем фоне он выглядел как линейный корабль среди рыбацких лодчонок.
Дядя Слава виновато развёл руками.
— В стеклотаре грузчиком кантуюсь пока. Ну, и пенсия по инвалидности идёт.
— У тебя же ранение? — удивился Валентин Иванович. — Как ты со своей спиной ящики таскаешь? И почему к Вите не обратился за помощью?
Ректор сердито нахмурился и махнул рукой.
— Ах, чёрт! Ты же Витьку не знаешь! Его к нам в роту как раз после твоего ранения перевели. Вот такой парень! В больших чинах теперь, и, кстати, здесь служит, в Балтийске. Представляешь — он мне эту экспедицию помог организовать. Я приезжаю проверить своих архаровцев — говорят, они что-то сногсшибательное отыскали! А тут ты! Бывают же совпадения!
Тут Валентин Иванович вспомнил обо мне.
— А вы, юноша, чего уши греете? Марш на завтрак!
Я послушно повернулся и пошёл в столовую. Только что мне пришла в голову сумасшедшая мысль, которую следовало тщательно обдумать.
Третий день стоял мёртвый штиль. Море вокруг было неподвижно, словно зеркало и сверкало на солнце так, что глаза Бенедикта болели и слезились.
Он уже стёр ладони до кровавых волдырей, но раз за разом упорно опускал лопасти вёсел в воду и всем телом наваливался на рукоятки. Тяжёлая рыбацкая лодка под вёслами шла неохотно, лениво.
Попадись сейчас разбойники — Бенедикт не смог бы от них уйти. Опасаясь этого, он держался подальше от берега — так, что низкая синеватая полоска на горизонте становилась едва различимой.
Вначале Бенедикт не думал возвращаться в Гнезно. Не лучше ли плыть прямо на юг, в родные места? Там его давно забыли, и не вспомнят уже. С тем богатством, которое лежало в корзине у его ног, он сможет зажить богато и счастливо.
Но чем дольше Бенедикт думал об этом, тем больше жалел о награде, которую обещал ему князь Болеслав. Да и пропадать без вести было опасно. Судьба — штука хитрая! Не приведи Господь, столкнёт когда-нибудь с князем лицом к лицу. Тут-то Болеслав и припомнит ему обман. Никакое богатство не защитит от княжеского гнева.
А тут ещё ветер стих, словно его кто околдовал. На вёслах далеко не уйдёшь — добраться бы до Гданьска. Если задует с юга и отнесёт лодку обратно в земли пруссов — там Бенедикту точно не жить!
И он грёб и грёб, не обращая внимания на боль в измученной спине и стёртых до крови ладонях.
Утром четвёртого дня Бенедикт увидел берег. Но не там, где ожидал — на юго-востоке, а впереди, прямо перед носом лодки.
Хорошо подумав, Бенедикт вспомнил, что старые рыбаки в родной деревне рассказывали о длинной песчаной косе, которая перекрывала прямой путь в Гданьск.
Вспомнив об этом, он решительно повернул лодку к югу и через четыре часа увидел перед собой устье Вислы. Здесь надо было бросать лодку и дальше идти пешком — против течения реки Бенедикт ни за что бы не выгреб.
Сложив вёсла, Бенедикт перекусил, как можно плотнее. Затем побросал остатки припасов в воду. Жадные чайки с тревожными криками закружились на лодкой. На лету они складывали крылья и ныряли в воду за пищей.
Бенедикт провёл рукой по подбородку, который густо зарос колючей щетиной, и довольно ухмыльнулся.
Подумал и достал нож и огниво. Ножом прорезал плотное полотно рясы и разорвал в нескольких местах. Оторвал кусок подола, поджёг его от огнива и подпалил разорванные края.
Теперь он стал совсем похож на бродячего монаха, которого измучили беды и дальняя трудная дорога.
Отрезав кусок бесполезного паруса, монах расстелил его на дне лодки. Пересыпал янтарь из корзины на тряпку. Подумав, положил туда же Евангелие Адальберта. Затем завернул углы тряпки и туго стянул их канатом. Получился заплечный мешок.
Бенедикт приподнял его. Тяжёлый, но унести можно.
Монах снова опустил вёсла в воду и неторопливо погрёб к берегу.
На берегу он без всякого сожаления бросил лодку. Вот будет радость местным рыбакам, когда они её найдут. Ну, и пусть! Ему, Бенедикту, хватит и того, что он смог унести с собой.
До Гданьска он добрался к вечеру. Ноги гудели от долгой дороги, желудок требовал пищи. Но Бенедикт прошёл мимо корчмы, даже не обернувшись на вкусный запах жареного мяса, и свернул к высокому частоколу деревянной крепости.
Подошёл к воротам и настойчиво постучал.