Алекс Нагорный – Грегорианец. Четвёртый (страница 32)

– Герцог, милорд, вы в свое оправдание приводите доводы, порочащие вас. Доказательства любви, о которых вы твердите, ведь это почти безумное преступление.

– И лишь только потому, что вы не любите меня. Если бы вы любили, все это представлялось бы вам другим. Но если б вы любили меня… если б вы любили меня, счастье было бы избыточным, и я наверняка сошёл бы с ума! – он наконец коснулся её руки, робко и тут же отдёрнул, как от огня. – Да, госпожа Лау Шез, о которой вы только что упомянули, она была менее жестока. Некто любил её, и она отвечала на его любовь.

– Госпожа Шез не была императрицей, – прошептала Жанна, не в силах устоять перед выражением такого глубокого чувства.

– Значит, вы любили бы меня, вы, моя императрица, если б не были той кем являетесь? Скажите, любили бы меня тогда? Осмелюсь ли я поверить, что только ваш сан заставляет быть столь непреклонной и жестокой? Могу ли я поверить, что, будь вы госпожа Шез, бедный герцог Легг Ашер мог бы лелеять надежду?.. Благодарю за эти сладостные слова!

– Герцог, вы меня не так поняли, не так истолковали мои слова. Я не хотела так выразиться…

– Молчите, же! – прошептал герцог. – Если счастье мне даровала ошибка, не будьте так жестоки, чтобы исправлять её. Вы сами сказали, что меня заманили в ловушку. Возможно, мне это будет стоить жизни… Так странно получается, что у меня в последнее время предчувствие близкой смерти… – И по устам герцога скользнула печальная и в то же время чарующая улыбка.

– О, господи! – воскликнула Жанна, и ужас, прозвучавший в её голосе, лучше всяких слов доказывал, насколько сильно её чувство к нему, чем она желала показать.

– Я произнёс эти слова, отнюдь не для того, чтобы испугать. То, что я сказал, просто смешно, и поверьте, меня нисколько не беспокоит такая игра воображения.

– Раз так, то и я признаюсь вам, герцог, – прошептала императрица. – Меня тоже преследует предчувствие, преследуют сны. Мне снилось, что вы лежали на земле, окровавленный, раненный… Простите меня. Прошу вас… Уезжайте же, уезжайте, умоляю вас!

– О, как вы прекрасны сейчас! Как я люблю вас! – проговорил Ашер.

– Уезжайте, умоляю вас! Позже вы вернетесь в качестве посла, в качестве министра, в сопровождении телохранителей, готовых защитить вас, обязанных охранять… Тогда я не буду беспокоиться за вашу жизнь и буду счастлива видеть вас.

– Неужели это правда то, что вы говорите?

– Да.

– Тогда… тогда в знак вашего прощения дайте мне что-нибудь. Какую-нибудь вещицу.

– И вы уедете, если я исполню вашу просьбу?

– Да.

– Немедленно?

– Да.

– Вы покинете Гранжир? Вернетесь в Рош?

– Абсолютно точно.

– Подождите тогда…

Жанна удалилась к себе и почти тотчас же вернулась, держа в руках кофр с золотой инкрустацией, воспроизводившей её монограмму.

– Возьмите это, милорд, – протянула его. – Возьмите и храните.

Герцог принял дар и вновь упал к ногам императрицы.

– Вы обещали мне уехать, – произнесла она.

– И я сдержу слово! Вашу руку, сударыня, вашу руку, и я удалюсь.

Императрица протянула руку, закрыв глаза и другой рукой опираясь на Фанию, так как чувствовала, что силы готовы оставить её.

Герцог страстно прильнул губами к этой прекрасной руке избранницы.

– Не позднее чем через полгода, – проговорил он, поднимаясь, – я увижу вас, хотя бы мне для этого пришлось перевернуть всё.

И, верный данному слову, выбежал из комнаты. В коридоре он нашёл Кристину, которая с теми же предосторожностями и с тем же успехом вывела его за пределы Гартмана.

* * *

Во всей этой истории, как читатель мог заметить, был один человек, которым, несмотря на тяжелое его положение, никто не интересовался. Человек этот был господин лии Бон, почтенная жертва интриг политических и любовных, тесно сплетавшихся между собой.

К счастью, помнит ли или не помнит об этом читатель, мы обещали не терять его из виду.

Сыщики, препроводили его прямым путем в Бастион и там, трепещущего, провели мимо взвода солдат.

Затем, оказавшись в полуподземном коридоре, он подвергся со стороны своих провожатых самому жестокому обращению и был осыпан самыми грубыми ругательствами. Сыщики, видя, что имеют дело с человеком не дворянского происхождения, обошлись с ним, как с нищим.

Спустя полчаса явился секретарь, положивший конец его мучениям, но не его беспокойству, дав распоряжение отвести бедолагу в каземат допросов.

Обычно арестованных допрашивали в камерах, но с Бон не сочли нужным стесняться.

Двое конвойных в экзодоспехах, схватив злополучного домовладельца, заставили его пройти по двору, ввели в коридор, где стояло еще трое караульных, открыли неприметную дверь и втолкнули горемыку в комнату со сводчатым потолком, где находились только стол, стул и комиссар, восседающий на стуле и что-то помечавший в планшете за столом.

Конвойные подвели трепещущего арестанта к нему и по знаку комиссара удалились на такое расстояние, чтобы до них не мог достигнуть звук его голоса.

Комиссар, который до сих пор склонял голову над своими пометками, вдруг поднял глаза, желая проверить, кто стоит перед ним. Вид у него был неприветливый. Заостренный нос, желтые выдающиеся скулы, глаза маленькие, живые и проницательные. Голова на длинной, подвижной шее, вытягивающейся из-за ворота черной судейской мантии, покачивалась, вытягивающаяся из-под брони.

Комиссар прежде всего осведомился об имени, о роде занятий и месте жительства.

Допрашиваемый ответил, что зовут его лии Шель Бон, что ему пятьдесят один, что он живет на улице Флайтов Империи, в мегахолле номер одиннадцать.

Комиссар, вместо продолжения допроса, произнес длинную речь об опасности, которая грозит человеку, осмелившемуся сунуться в политику. Кроме того, он пустился в пространное повествование о могуществе кардинала, этого непревзойденного министра, победителя всех прежних министров, являющего блистательный пример для министров будущих, действиям и власти которого никто не может противиться безнаказанно.

По окончании этой ответственной части своей речи, вперив цепкий взгляд в несчастного Бон, комиссар предложил ему подумать о своем положении.

Размышления бедняги оказались несложны. Он проклинал день и час, когда Лау Орт вздумал женить его на своей крестнице, и в особенности тот час, когда эту крестницу причислили к императрице.

Основой характера домовладельца был глубочайший эгоизм в соединении со скупостью, приправленной трусостью. Любовь, испытываемая им к молодой жене, была чувством второстепенным и не могла бороться с врожденными свойствами.

Шель Бон серьезно обдумал то, что донесли до него. Он посмотрел, как готовится система записи допроса секретарём, развернувшим голомонитор на компактном проекторе.

– Однако, господин комиссар, – заговорил он с полным хладнокровием, – поверьте, что я более чем кто-либо знаю и ценю все достоинства его несравненного высокопреосвященства.

– Вот как? – недоверчиво переспросил комиссар. – Если это действительно так, то как же вы попали в Бастион?

– Как или, вернее, за что, вот этого я никак не могу сказать, ибо мне это и самому неизвестно. Но уж наверное не за поступки, которые могли бы быть неугодны господину кардиналу.

– Однако вы должны были совершить преступление, раз вас обвиняют в государственной измене.

– Не может быть! В государственной измене? – в ужасе заорал Шель. – В измене?.. Да как же несчастный домовладелец, может быть обвинен в государственной измене? Вы сами подумайте, господин комиссар! Ведь это же совершенно немыслимо!

– Господин Бон… – произнес комиссар глядя на обвиняемого так, словно его маленькие глазки обладали способностью читать в глубине души. – У вас есть жена?

Секретарь оторвался от наблюдения за потоками информации и изменений биоритмов допрашиваемого.

– Да, – с дрожью ответил Шель, чувствуя, что вот именно сейчас начнутся осложнения. – У меня… была жена.

– В смысле, была? Куда же вы её дели? – изумился комиссар, поправив планшет на столешнице.

– Её похитили, – пожал плечами домовладелец.

– Чудеса… – вздохнул комиссар. – Вот значится как!

Бон по этому «вот как!» понял, что дело его всё больше запутывается и кара не замедлит последовать.

– Продолжим. Её похитили. Ну, а кто именно похитил?

– Кажется, что знаю.

– Кто же это?

– Примите во внимание, господин комиссар, что я ничего не утверждаю, только подозреваю.

– Кого же вы подозреваете? Отвечайте откровенно.

Господин Бон растерялся. Следовало ли ему во всём отпираться или выложить начистоту? Если он станет отрицать всё, могут предположить, что он знает слишком много. Сознаваясь, он докажет свою добрую волю. Он и решил сказать всё.