Алекс Мара – Вернуть жену. Жизнь после любви (страница 30)

Я понимаю это сейчас, чувствую всей душой. Человек, который живёт в постоянной готовности защититься, неизбежно ранит тех, кто хочет подойти ближе. Человек, который каждый раз ожидает удара, в итоге начинает бить первым — словами, недоверием, холодом. Со мной так и произошло: я сразу поверила в плохое и готовилась распять Ярослава за предательство. За считанные секунды я упала с края доверия в чёрную бездну.

Но ведь нельзя бесконечно жить, держа в одной руке надежду, а в другой — готовое недоверие. Оно ведь тяжелее любых обид, тяжелее любого прошлого. И в какой-то момент начинает тянуть вниз — и тебя, и того, кто идёт рядом.

Да, Ярослав имеет право обидеться. И имеет право ждать от меня большего, чем постоянной настороженности. Он открылся — полностью, без остатка, и сделал это так, как никто для меня ещё не делал. А я… снова подняла щит. Снова спряталась за старые шрамы.

— Я допустила ошибку. Лейла… выглядела беременной…

— Она располнела за последний год.

— Видимо она нарочно так натянула одежду, чтобы показать живот, и это выглядело очень похоже на небольшой срок. И она сказала, что беременна… Я никогда не понимала, зачем женщины об этом врут?..

Осекаюсь на этом вопросе. Мы с Ярославом встречаемся взглядами. Ах да, чуть не забыла, однажды он подозревал меня в том, что я придумала беременность, чтобы его захомутать.

А теперь его жена попыталась сделать то же самое.

— Лейла ужа грозилась, что договорится с врачами и снова забеременеет, и тогда мне придётся вернуться в Москву и продолжать притворяться, что всё хорошо. Когда она сказала, что беременна… меня охватила ярость такой силы, что, кажется, я на пару секунд отключился. Если бы ей удалось договориться с врачами, и её беременность оказалась правдой, я бы всё равно с ней развёлся, но… Это было бы неправильно для малыша и очень тяжело. Хорошо, что у неё ничего не вышло. Правила клиники прописаны очень чётко, и они требуют согласия отца, но… — Поводит рукой.

Да, знаю. Иногда правила нарушают. В нашем прошлом есть такие примеры.

— Я поверила Лейле и решила, что ты снова меня обманул. Не сразу, но… ты очень долго молчал, и поэтому я решила, что Лейла говорит правду. Но что-то во мне протестовало, и поэтому я не ушла. Не сбежала. Мне нужно было услышать твой ответ Лейле, я ждала его.

— Спасибо, — хрипло говорит Ярослав и обнимает меня. — Кажется, я поседел за эти несколько минут. Если бы ты мне не поверила, не знаю, что бы я тогда делал…

42

Дверь закрывается за нами с тихим щелчком.

Мы с Ярославом стоим в прихожей и смотрим друг на друга. Слепо, растерянно, потому что внутренне всё ещё переживаем случившееся, проигрываем его в памяти.

Я то и дело выдёргиваю из памяти те или иные моменты, чтобы запомнить их хорошенько и потом, наедине с собой в тишине моей спальни заново пересмотреть как кадры шокирующего фильма, который оставил след в памяти.

В воздухе висит напряжение, густое и плотное, словно Лейла всё ещё между нами, невидимая свидетельница нашего разговора.

Я делаю шаг вперёд и чувствую, как Ярослав берёт меня за руку, крепко, но нежно. Его взгляд устремлён на меня. В нем столько решимости и усталости одновременно, что я задыхаюсь от надежды и от желания его защитить. Обнять.

Похоже он чувствует то же самое, потому что прижимает меня к себе, словно хочет защитить от всего мира, от всех бурь, которые надвигаются. А эти бури будут более чем значительными, если учитывать всё, что должно произойти, прежде чем мы с Ярославом сможем быть вместе по-настоящему.

Его голос тихий, но твёрдый. На удивление уверенный.

— Я справлюсь со всем. Поверь, мне нужно только одно — знать, что ты в меня веришь и будешь меня ждать. Что бы ни случилось, ты останешься рядом и будешь на моей стороне.

Смотрю ему в глаза и чувствую, как в груди вспыхивает тепло.

Отвечаю просто:

— Так и есть.

И эти слова — обещание, которое звучит громче всех страхов.

Я ничуть не сомневаюсь в моём ответе, потому что мы с Ярославом только что прошли испытание и выдержали его с честью.

— Мне нужно знать то же самое, — говорю шёпотом. — То, что ты в меня веришь и будешь меня ждать.

Ярослав снова обнимает меня и шепчет мне в макушку.

— Клянусь, что бы ни случилось, я не подведу тебя и наших детей и буду жить мыслями о том дне, когда мы станем семьёй.

— Мама, ты плачешь? — раздаётся любопытствующий голос Али совсем рядом.

Я вздрагиваю. Первый инстинкт — отодвинуться от Ярослава, высвободиться из его рук, потому что нам ещё только предстоит поговорить с Алей о будущем. Да и пока что мне нечего ей сказать, потому что я толком сама не понимаю, какую форму примет это самое будущее и когда оно наступит.

А пока… Але наверняка кажется странным, что мы с Ярославом ни с того, ни с сего обнимаемся в прихожей.

Хотя… это же Аля, а с ней никогда не угадаешь, как она отреагирует.

Я пытаюсь высвободиться, но Ярослав не позволяет. Наоборот, продолжает обнимать и поглаживает по спине.

Мне тепло и хорошо от этого. Наверное, в этом есть смысл: если мы сразу будем вести себя как семья, то дети быстрее к этому привыкнут.

— Ма-ам! Почему ты плачешь? — Дочка повторяет вопрос.

Поворачиваю к ней лицо и улыбаюсь.

— Солнышко моё, я не плачу.

— А, понятно. Вы просто обнимаетесь?

— Да, просто обнимаемся, — отвечает за меня Ярослав. — Хочешь обняться с нами вместе?

Аля с готовностью подаётся вперёд, к нам, но потом останавливается и качает головой.

— Не-а. Я… потом.

И пятится в сторону игровой комнаты, не сводя с нас глаз.

— У неё в руках контрабанда? — быстро догадывается Ярослав, как опытный отец.

— Естественно. Она идёт из кухни в детскую и прячет руки за спиной — это явный признак контрабанды. Держу пари, что те шоколадные кексики, которые ты купил, исчезли без следа.

— А я держу пари, что след будет, потому что дети любят оставлять пустые упаковки где попало.

Мы смеёмся, и это словно растворяет накопившееся напряжение.

Неохотно выпустив меня из рук, Ярослав достаёт из кармана телефон. Его голос становится серьёзным, сосредоточенным.

— Мне нужно позвонить отцу и сделать это прямо сейчас, так что извини, я отойду ненадолго. Лейла не успокоится. Она уже готовит свой следующий ход, наверняка звонит своему отцу и жалуется на меня. Она мастерица придумывать всякую всячину, а её отец, не раздумывая, становится на её сторону. Чтобы справиться с Арельевыми быстро и эффективно, нам с отцом нужно быть на три шага впереди.

Ярослав смотрит на меня, и в его взгляде нет ни капли тревоги, только холодная решимость.

И бесконечная нежность.

43

Захожу в спальню, тяжело опускаюсь на кровать.

Дверь за спиной закрывается почти беззвучно, но мне кажется, что этот щелчок отсекает меня от всего мира. От голосов, шагов, объяснений. Здесь можно больше не держать лицо, не притворяться сильной.

Здесь можно позволить себе момент полного бессилия.

Кажется, ноги отказываются нести меня дальше, тело словно растворяется в слабости.

Как будто кто-то резко выключил питание, и я осталась без сил. Даже пальцы на руках немеют, а плечи опускаются сами собой.

Пока я была с Ярославом, я держалась, а теперь словно распускаюсь на нити, разматываюсь, как клубок пряжи.

Только сейчас осознаю, как сильно я была напряжена, пока следила за разговором Ярослава и Лейлы. И потом, когда мы обсуждали, что произойдёт дальше. Ведь даже тогда был шанс, что когда Ярослав представит последствия разрыва с Лейлой, он передумает. Испугается. Снова сбежит.

Каждое слово, каждый жест, каждый вдох — я ловила всё, боясь пропустить момент, который изменит мою жизнь окончательно.

Держалась на краю всего — чувств, терпения, веры.

На тонкой грани между надеждой и разочарованием, между доверием и привычным ожиданием удара. Там, где один неверный шаг — и падение неизбежно.

И теперь пережитое проходит по моему телу неприятной дрожью.

Она начинается где-то в груди, спускается вниз, отдаётся в руках, в коленях, в висках. Это не страх и не боль — это откат. Плата за то, что я слишком долго была сильной.

Ложусь на кровать, смотрю в потолок — белый, пустой, безжизненный.