Алекс Мара – После развода. Даже если без тебя (страница 3)
Что-то стекает по лицу, металлическое на вкус. Я точно знаю, что это не слёзы. Ни за что не заплачу!
Передо мной мелькают лица незнакомцев, их рты открываются. Без звука получается комично, как немое кино без субтитров. Кажется, эти люди хотят, чтобы я вернулась, дождалась чего-то…
Нет уж!
Мне не о чем говорить с Андреем. Он уже ушёл от меня, остался только юридический штамп.
Вот за штампом я и иду.
Наверное, мне плохо.
Но сейчас я чувствую только одно. Сотрясение жизни.
4
Чем сильнее пламя, тем страшнее остающееся после него пепелище.
Страшнее и непригляднее.
Мы с Андреем поженились по любви, настоящей и сильной. Пламя между нами было не просто горячим, а неистовым. Лихорадочным. Андрей был моим куратором на последнем курсе института. Всего на три года старше меня, но он уже был «свой» среди преподавателей: уверенный, уважаемый, собранный. За этой взрослой оболочкой скрывался тонкий ум, честность и… глаза, которые умели не просто смотреть – прожигать насквозь. Я запомнила этот взгляд с первого дня, с первого касания взглядов в переполненной аудитории. Мы оба ощутили внезапное, неумолимое притяжение.
Нам категорически запрещалось даже думать об отношениях – институтская этика, учебная субординация, риск скандала. Однако чувства не подчиняются запретам. Меня тянуло к Андрею с такой силой, что я была готова всё перечеркнуть – учёбу, диплом, мнение преподавателей. Лишь бы быть рядом с ним.
Но Андрей был чертовски правильным и принципиальным. Сказал, что не имеет права начинать отношения со студенткой, пока я не получу диплом. Его честность восхищала меня и одновременно сводила с ума. Я уговаривала, спорила, плакала, но Андрей оказался сильнее. Перевёл меня к другому куратору – хладнокровно, внешне спокойно, но в глазах у него была такая же буря, как и во мне. Мы договорились ждать. Каждый день был борьбой со своими желаниями и страхами. Мы общались только взглядами, которые длились долю секунды, но оставались в памяти на часы. Это было самое важное ожидание в моей жизни.
А теперь…
Куда делись его порядочность и честность?
Что стало с моим мужем?
Вот она – правда долгого брака. Спустя годы ты вдруг понимаешь: рядом с тобой уже не тот человек, которого ты когда-то выбрала «на всю жизнь».
Внешне изменения небольшие. Привычный профиль, походка, голос, любимая чашка по утрам. Но внутри – другой. Незнакомый. Хладнокровно тебя предавший.
Мы вроде как живём вместе. Спим в одной постели. Не просто спим – умеем дарить друг другу наслаждение. Без юношеской неотложности, когда всё на грани неистовства, а со зрелой, уверенной чувственностью и знанием тела любимого человека. И с желанием быть рядом не ради разрядки, а ради близости и ради счастливого осознания, что нас связывает намного большее, чем постель.
Даже бизнес у нас один: семейные кафе-пекарни «Сдобное счастье». Их у нас две, и Андрей как раз начал подготовку к открытию третей. Он отвечает за организацию поставок, оборудование, финансы и маркетинг. А я отвечаю за работу кафе. Разрабатываю рецепты, придумываю названия для выпечки и общаюсь с заказчиками.
В институте мы оба изучали бизнес и менеджмент, однако я с детства обожала печь. Так у нас и родилась идея семейного бизнеса. Со временем мы «выросли», наняли пекаря, кондитера и менеджера, но всё равно, у наших кафе семейная душа. Клиенты любят тёплую, домашнюю атмосферу, где выпечка приготовлена с любовью.
Только…
Ничего этого больше нет. Ни тёплого, ни домашнего. «Мы» закончились. Словно кто-то вынул душу из нашего брака – и он ещё какое-то время существовал по инерции, притворялся, что дышит… А потом погиб.
От наших семейных кафе остались только кирпичи, печи и столики, а душа ушла.
Раньше в каждом нашем пироге, в каждой булочке был кусочек нас.
А теперь «нас» нет.
Идти становится всё труднее. Левая нога пульсирует болью. Пытаюсь понять, что с ней – наклоняюсь, ощупываю, но сосредоточиться невозможно. Перед глазами всё плывёт. Голова кружится – странное ощущение: вроде стою, а вроде плыву, как в полусне.
Сворачиваю в первый попавшийся двор, будто инстинктивно ищу угол, где можно свернуться клубком. С трудом опускаюсь на поребрик. Осматриваю ногу. Левое колено распухло, кожа натянулась, горячая на ощупь. Ниже – голень в крови, рваная ссадина. Разорванный чулок прилип к ране.
Тру глаза ладонями, как будто этим можно прогнать туман, заставить мозг снова работать в полную силу. Но перед глазами всё равно рябит.
До меня наконец, с очень большим опозданием доходит, что я долго брела в неизвестном направлении и не знаю, где оказалась.
Незнакомый район, двор.
Сумочка осталась в машине.
Смутно вспоминаю, что по пути ко мне подходили прохожие, предлагали помощь. Меня окликали из подъехавших машин, из дворов.
Чётко помню только одно: муж ко мне не подошёл. Не окликнул, не побежал следом, не позвал, не волновался…
Не, не, не…
В который раз осматриваюсь, но с нулевым результатом.
Где я, чёрт возьми?
Вспомнить бы, зачем сюда шла…
Хотя, скорее всего, я шла не «куда», а «откуда». Хотела убраться подальше от мужа и подколодной змеи, которую по наивности и дурости пригрела на своей груди. Чем дальше, тем лучше.
Дверь подъезда открывается, и ко мне спешит миловидная пожилая женщина. Хлопочет вокруг, переживает…
Так приятно, когда вокруг неравнодушные люди, бросающиеся на помощь!
Сегодня мне повезло, почти все оказались неравнодушными.
Кроме моего любимого и любящего мужа.
– У вас что-нибудь сломано? – Женщина пытается докричаться до меня сквозь туман шока.
– Только моя жизнь, – отвечаю правдиво.
На её лице искреннее сострадание. Она сжимает моё плечо, поглаживает.
– Вы можете идти? Я только сейчас увидела вас из окна, иначе давно бы вышла. Мой муж врач, но он сейчас моется в душе. Если вы сможете подняться в квартиру, то он окажет вам первую помощь. Если не сможете, то он выйдет сюда через несколько минут.
С трудом поднимаюсь на ноги. Иду за женщиной в их квартиру.
Мне повезло.
Вокруг множество добрых людей.
Кроме моего мужа.
5
Пока муж моей спасительницы, Есении Петровны, домывается в д
Приносит полотенца, тёплую воду и аптечку размером с отдел супермаркета. Чувствуется, что я попала в медицинскую семью.
Есения Петровна садится рядом и касается моего лица ватным диском, пропитанным чем-то прохладным и щиплющим. Руки у неё лёгкие, уверенные, как у человека, привыкшего ухаживать за другими.
– Так… вот тут царапина, но не глубокая, надо только промыть, – бормочет себе под нос.
Я чувствую, как она осторожно касается моей щеки, потом подбородока. Где-то на периферии сознания ощущаю тупую боль, но всё ещё словно через вату. То ли от удара, то ли от шока ощущения притуплены.
Находятся новые ссадины – на предплечье, на запястье. Вероятно, это из-за разбитого стекла. На моём колене тонкое полотенце с затейливой ручной вышивкой, поверх него пакет замороженного зелёного горошка. Холод проникает сквозь кожу, успокаивает жар и пульсацию в распухшем суставе.
– Жалко портить такое красивое полотенце, – говорю я в неловкой попытке выдавить из себя что-то вроде благодарности или хотя бы осмысленной фразы. – Замажу его кровью, грязью, и вам придётся выбросить. Вы сами его вышивали?
Есения Петровна отрывает взгляд от моей руки, морщит лоб. Судя по её удивлённому лицу, я перебила её в середине предложения – она явно что-то говорила. Её слова смешивались с шумом в моей голове, с пульсацией крови в висках и доносились до меня словно через толщу воды.
– Простите… Я не хотела вас перебить. Просто… после аварии я немного в шоке. Или много.
Чувствую, как пальцы Есении Петровны на мгновение замирают на моей коже.
– Да что вы, не волнуйтесь! Я всё понимаю, Сашенька. И о полотенце не беспокойтесь, оно совсем старое, я уже сто раз его штопала. Я так люблю вышивать, что в доме от моих работ нет прохода. Всё в подушках, салфетках, наволочках… Даже халаты у мужа с вышивкой. Он пытался ворчать, но ничего не поделаешь, пришлось привыкнуть. – Усмехается уголком губ.
Мы в уютной, тёплой комнате с вышивкой в рамках на стенах и десятком семейных фотографий.
– Очень красиво! А сейчас вы что вышиваете?