Алекс Лоренц – Упорова Топь: Сквозь миры (страница 5)

На вершине подъёма дорогу с обеих сторон обступило кладбище — каждая его половина уходит глубоко в лес. Сотни и сотни могил. Вот она где по-настоящему, Упорова Топь — поколения, поколения, поколения жителей.

Среди надгробий, оград и деревьев мелькнуло белое: появилось, задержалось и затерялось. Кусок материи, вроде простыни. Стало как-то не по себе, засосало под ложечкой.

Я ускорил шаг, миновал кладбище и вскоре оказался у развилки. Влево дорога вдоль перелеска, вправо — пьяно петляя, надвое разрезает вспаханное поле. Если верить Дмитрию Гайво, то мне направо.

Шагал около трёх километров. Колея накатанная, но ни одного прохожего, автомобиля или сельхозмашины не повстречал. Местами в поле виднелись островки зелени, но пока ни один не напоминал рощицу, где могло бы разместиться небольшое кладбище, — а ведь именно так описывал место Дмитрий Гайво, так оно выглядело и на фотографии.

Поле пошло под уклон, вдалеке показались крыши. Паниковец. Вспаханная земля сменилась жиденьким репьём, и я оказался у речки — той самой, Волосовка называется. Только никакой переправы там уже нет. На берегу тропинка обрывается. На той стороне виднеется её продолжение, но тем отрезком давно не пользовались — кривая колея заросла крапивой мне по грудь. Видать, никто тут не бывает, кроме работников агрохолдинга в посевную и уборочную. В Паниковец им не нужно, так что хлипкий настил естественным образом разрушился, а восстанавливать его некому и незачем.

Я огляделся. Рощица всё-таки существует — пышная шапка зелени посреди поля. Очертания её за годы, конечно, не могли не поменяться, но отдалённо она похожа на островок деревьев, что на последней фотографии в давнем репортаже.

Двинулся туда. С дороги поле кажется ровным, как поверхность стола, на самом же деле я то нырял в нераспаханные ложбины и почти терял лесок из виду — только макушки торчали над краем, — то выныривал — и деревья вставали в полный рост. Поначалу думалось, до рощи рукой подать, но она словно то приближалась, то отдалялась. Временами её окутывало розоватое марево — наверное, от распаренной за погожий день земли.

Когда приблизился, навалилась слабость, как перед тошнотой. Захотелось воды. Я остановился, достал из рюкзака пол-литровую бутылочку, раскупорил, присосался, не заметил, как в пару глотков вылакал больше половины. Зря: надо экономить — в Куксино прежней дорогой возвращаться, а это неблизко.

В рощице под берёзами и осинами прохладно — на деревьях ещё много листвы, солнечный свет сквозь неё едва просачивается.

Сколько я протопал в совокупности? Километров восемь, не меньше. И то — если по карте провести несколько прямых линий. А если учитывать все изгибы, спуски и подъёмы, то на добрую десятку потянет. И обратно столько же отмахать придётся. С непривычки меня одолела усталость, а организму стало не до ходьбы — он всеми силами осваивал воду, которую только что получил.

Я уселся на поваленный ствол у края рощицы, лицом к полю. Воздух над вздыбленными коричневыми комьями дрожал и искажался, как в тридцатиградусную жару. Я смахнул со лба крупные капли прохладного пота. Вот что значит год просидеть дома с дурными мыслями и вредными привычками. Я пристроил локоть на колено, уткнулся подбородком в ладонь, глаза сами собой закрылись.

Проснулся. Руки и ноги сомлели, спина ныла от скрюченного положения. Подняться удалось не сразу — задница прикипела к бревну, голова закружилась.

По полю вальяжно расхаживали грачи, дальний его край подёрнулся голубоватой дымкой — приближался вечер. Около семи стемнеет, надо бы поторопиться. Бродить по безлюдью в одиночку ощупью — не больно-то стремлюсь я к таким приключениям.

За спиной шорох. Я обернулся, стал шарить взглядом по рощице. На другом краю меж деревьев мелькнуло белое — складка одежды. Я вскочил. Меня преследуют? Ведь такую же складку белой ткани я заметил на кладбище в Упоровой Топи! Или померещилось? Оба раза? В каком вообще состоянии моя психика?.. Сумасшедший ведь не понимает, что у него нелады с башкой, а у меня все предпосылки в наличии… Чудится, будто я наконец пошёл на поправку, а на самом деле стало только хуже?.. Как с ядовитыми грибами — съешь, сначала скрутит, потом вроде отпустит, а потом вдруг умираешь…

Вот опять мелькнуло!

На кой чёрт я вообще попёрся в эту рощу? А, на ведьмины цацки поглядеть приспичило — те, про которые Дмитрий Гайво писал в статье.

Вот же они, штучки эти, повсюду, привязаны шерстяными нитками к веточкам, стебелькам, корневым отросткам. Синяя тряпица… высушенная лапа животного — кошки или собаки… испачканная землёй рюмка — похоже, украдена с могилы… сплетённый из соломы человечек… гусиное перо… деревянный ножик… спичечный коробок… Всё это не могло провисеть столько лет и сохраниться. Экспозицию кто-то обновляет.

Я накинул на плечи рюкзак, вынырнул из рощицы, сбивчивым шагом заторопился к дороге на Упорову Топь.

Впереди у края ложбины фигура — тоненькая женская, в свободном белом платье, чёрном платке. Незнакомка стояла ко мне спиной, затем исчезла в ложбине, словно в люк нырнула. В такой же одежде похоронили Лилю. Похоронами занимались родители, меня от этих дел отстранили, пустили только проститься. У гроба её многочисленные родственники осуждали меня безмолвно, полосовали косыми взглядами. Личико у неё было как у фарфоровой куколки: повреждения замазали — не придерёшься. Уголки губ приподнялись — она словно улыбалась. Вот только кому? Точно не мне. Не знаю, зачем они её так нарядили — не то платье, не то туника с юбкой — столько ткани и оборок, что не разберёшь… белые одежды и чёрный кружевной платок…

А я точно был на её похоронах? Или всё-таки в больнице лежал? Сам ведь в начале дневника писал, что лечился на стационаре в то время… но похороны почему-то хорошо помню — в моём воспоминании (возможно, ложном) Лиля одета точно как та незнакомка.

Через поле я шёл по своим старым следам, а они проходили у края той ложбины. Я заглянул. Женщины в белом там не оказалось, зато лицом в луже лежал мужчина в брюках, туфлях и бесформенной куртке. Моим первым порывом было помочь — я как-то не подумал, что человеку, который неподвижно лежит лицом в воде, помощь уже, скорее всего, не нужна.

По пыльной траве и колючему кустарнику я спустился. Мужчина — старше средних лет, одутловатый, с плешью. Рядом раскрытая тряпичная сумка. Из неё выглядывает ополовиненная трёхлитровая банка с мутно-коричневой жижей. Я наклонился, откупорил. Понюхал — прослезился. Из банки тянуло спиртом вперемешку с какой-то едкой дрянью.

Я достал мобильник. Сети нет. Но не беда: говорят, в 112 можно дозвониться и без покрытия…

Набрал. Глухо. Даже не тишина — просто голое ничего, пустота. Дозвон оборвался — я попробовал ещё, с тем же результатом. Перезагрузил смартфон — то же самое. На четвёртый раз появились звуки. Треск. Так трещит промозглой ночью костёр.

— Алло! — проорал я. На том конце кто-то хрипло дышал. — Алло! Слышите меня?!

— Иди туда, где топь черна, — произнёс низкий голос, — где кровь грязна, а ночь бела. Ты там найдёшь себя. Там время вспять идёт всегда. — Старуха захохотала. Её карканье острым буром ввинтилось мне в барабанную перепонку, а потом и в мозг.

Я отключился, но отголоски сатанинского хохота звучали в голове.

Потянул мужика за плечо, перевернул на спину. Лицо бледное — ни кровинки. В бороде застряла не то пиявка, не то ещё какая ползучая дрянь. Он мёртв — сомнений не осталось.

И тут он распахнул глаза. Принялся ими вращать. Остановил взгляд на мне. Судорожно ухмыльнулся. Уж не знаю, как он дышал, лёжа мордой в воде. Про алкашей говорят, они живучи. Трезвый со второго этажа сорвётся и шею себе свернёт, а пьяница кувыркнётся с четвёртого — бок слегка ушибёт, встанет и потребует продолжения банкета.

— Подняться можете? — спросил я. Этот смотрит. — Вы сами откуда? — Смотрит. Ухмыляется. Значит, обойдётся без помощи, хрен моржовый. Пойду, пожалуй, отсюда, пускай сам разбирается…

Только я сделал шаг — он ухватил меня за руку выше кисти. Хватка стальная, пальцы ледяные — даже сквозь куртку. Стиснул до боли, сволочь.

Я толкнул его в грудь — только тогда он отпустил. Я шлёпнулся на задницу, вскочил, отбежал. Пьянчуга поднял голову, глядел на меня с разинутым ртом и облизывался, как кот на сметану.

— Скотина… — процедил я сквозь зубы и стал выбираться из ложбины.

Вышел к речке Волосовке. Через неё настланы крепкие брёвна — и перейдёшь спокойно, и автомобиль проедет, и даже трактор перегнать можно. Неужто я вышел не к тому месту, откуда раньше через поле отправился к рощице? Ведь по своим же следам возвращался! И дорожка вроде та же, упирается в речку. А на другом берегу… нет, там не та же самая, что я видел прежде, не заросшая, — ею пользуются, есть две накатанные колеи.

Ладно. Паниковец вот он, рукой подать. До Куксино оттуда расстояние поменьше, чем из Упоровой Топи.

Пересёк речку, пошёл по дорожке. Послышались голоса.

Человек пять-шесть мужиков заседали за дощатым столом под навесом. Все небриты, одеты как попало — на ком потрёпанная телогрейка, на ком линялая рубаха, кто в драном трико и майке-алкоголичке, один мнёт в заскорузлых пальцах кожаный картуз. Сидят выпивают.

Они бы меня не заметили, если б я, дурак, сам не дал о себе знать. Остановился, сказал: