Алекс Лоренц – Соня. Первый роман трилогии «Хоррор русского захолустья» (страница 3)
Чего смотрите-то, отцы?
8
– А вот этот… как его… Андрей. Шапарев. Это ее парень. – Физручка, сучара, сдала. Чувствую себя преступником. Как будто я ее укокошил и съел. Соню, в смысле, не физручку…
Нет, никогда ты, Ирина Викторовна, не станешь нашим настоящим классным руководителем. Вот Кирилл Александрович – это да-а-а-а-а-а-а, охренительный был чел.
Господи… С пятого класса он нас учил. Любили его, как отца родного. Кирилл Александрович Мельников. Где он теперь? Ни одна сволочь не говорит. Прошел слушок, будто в психушку упекли, а там он якобы помер.
Не, я понимаю, конечно, чутка странноватый тип был. То ноги на стол показно положит, то черный юмор из него фонтанирует. Но это было прикольно. За это обычно в психушку не забирают, мне кажется. И мы его уважали, этого не отнять. Только в класс зайдет – тишина мертвецкая. Хотя никто не боялся. Не у каждого учителя так получается.
А эта баба, Ирина Викторовна, меня рил бесит, сука. Какая-то на серьезных щах не в меру.
– Кто, вот этот?
– Нет, вон тот, за задней партой, с наушниками.
– Пройдем-ка с нами, молодой человек, – говорит один полицейский. С усмешечкой такой злобненькой.
Не к добру это, ребятки, не к добру.
Я сижу.
– Встань, когда с тобой взрослые разговаривают! – говорит классуха грозно.
Встаю.
– Ты почему так одет?
Потому что, млядь.
– Почему в школе в джинсах?
Чтоб ты спросила, млядь.
– Ладно, это вы потом решите, – полицейский. – Пройдем-ка с нами, дружочек.
Дружочек, млядь…
Делаю шаг, он мне:
– С вещами.
А вот это уже рил как угроза звучит.
Собираю по-быстрому пожитки, беру рюкзак. Выхожу из класса. Одноклассники помалкивают в тряпочку. И чувствую, как следят за мной глазами. Все уже, сука, видят во мне виновного в чем-то. Точнее, не в чем-то, а в убийстве.
Мои шаги – как адский молот. И все бошки в мою сторону медленно так поворачиваются. Две училки, менты, одноклассники – все. Пилец.
9
Знаете такую хрень – типа, когда тебя в чем-то подозревают, начинаешь вроде как и сам себя подозревать? Вот это оно самое и было.
Выхожу из класса, снаружи никого – пустой коридор. Теряюсь во времени и пространстве. И позади все молчат. Как в вакууме.
Я стопарюсь. Знать не знаю, что дальше делать, куда идти. Меня мент в спину легонько подталкивает, говорит:
– В учительскую.
Ноги как будто деревянные.
– Иди, иди, – подгоняет.
Иду по пустому коридору, а позади шаги всех вот этих вот. Ломаная коричневая линия отделки скачет по стене вверх-вниз. Поджилки трясутся. Такое ощущение, будто по моей походке этим людям все понятно. И классухе, и полицаям. Они чувствуют мой щенячий страх.
Попадос, ребята.
А вдруг меня сейчас обвинят? Вот только в чем? Кто б знал…
А Соня между тем лежит в канализационном коллекторе. Изнасилованная и убитая. Кругом грязь, вонь, нечистоты. Насекомые, черви всякие. Крысы бегают, отрывают от нее по кусочку. Ее волосы всегда были прямыми и чисто вымытыми, а теперь скомканы. На них налипли куски какого-то гнилья…
Захожу в учительскую.
За задним столом сидит наша биологичка, проверяет какую-то писанину. Ее просят выйти. Она глядит недоуменно поверх очков. Типа, вы кто такие и какого ляма тут командуете? Потом смекает: лучше делать, как говорят вот эти грозные дяденьки в штатском. Начинает рассеянно шарить костлявыми руками по столу. И одновременно на меня поглядывает, опять поверх очков. И взглядом как будто спрашивает: ты чего такого натворил-то, Шапарев?
Она такая, вся на нерве, пытается разобраться, что взять с собой, а что нет. Закидывает какие-то вещички в сумку. А я смотрю на нее, на чем-то ж надо задержать взгляд. И физручка тоже на нее смотрит. И полицаи, все трое. Неподвижно. Картина маслом.
И так с минуту. А кажется, будто лет сто.
Наконец, биологичка выходит из учительской.
– Инна Валерьевна… – начинает было опер (или кто он там по званию, я не разбираюсь). Но физручка его прерывает:
– Викторовна.
– Пардон. Инна Викторовна…
– Ирина.
Упс.
Лицо у опера такое, как словно какашку скушал. Наверное, думает: вот же наглая физручка.
– Ирина Викторовна, стойте снаружи и никого сюда не впускайте, – приказным тоном.
Эта стоит с разинутым ртом, всем своим видом как бы говоря: я тебе что, подчиненная?
Я кошусь на настенные часы. У
– Ну, чего стоим?
– Ничего, – буркнула она и скользнула за дверь.
Эти трое на меня глядят как на дурака.
– А ты чего встал? – говорит один. – Садись давай. В ногах правды нет. Хе-хе!
– Сесть всегда успеет, – мрачноватенько хохмит другой.
Рюкзак соскальзывает с моего плеча. Я отодвигаю стул за первым столом ряда. Собираюсь сесть.
– Не сюда. Вон туда садись.
Прохожу, куда сказали, – за второй стол. Они около меня обсаживаются полукругом, три мордоворота. До каждого расстояние вытянутой руки. Один сидит, как в фильмах, – спинка стула спереди, а он на нее локти пристроил. Паяльника дымящегося рядом не хватает. Глядят пристально, прямо в глаза заглядывают. Как будто признания ждут. Знал бы, в чем надо признаваться, – глядишь и признался бы – до того страшные дядьки с виду. Особенно когда никого вокруг нету больше.
– Ну, и что ты нам скажешь? – спрашивает ихний типа главный. Короткие волосы ходят ходуном на здоровенной голове.
– Смотря что спросите, – говорю. Дельного из себя строю, а голосочек-то дрожит.
– Как докатился до жизни такой? – бросает другой, с бычьей шеей.
– До какой? – переспрашиваю.
– Где твоя подружка?
– Какая подружка? – И тут же понимаю: глупость сморозил. Лишние подозрения только вызвал.
– Коноплина.