Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 34)

Федор быстро работал над «Бесами», первую часть которых он переделывал двадцать раз, прежде чем ее опубликовали в январском выпуске «Русского вестника». Сложно было бы выбрать более удачное время в плане актуальности: франко-прусская война завершалась в том месяце пленением Наполеона III, за чем быстро последовала Парижская коммуна, социалистическое правительство, основанное на революционный принципах, которое, в свою очередь, три месяца спустя было свергнуто армией[456]. Неужели и Вы один из тех, которые говорят, что опять не удалось за недостатком людей, обстоятельств и проч.? Во весь XIX век это движение или мечтает о рае на земле, или, чуть до дела – выказывает унизительное бессилие сказать хоть что-нибудь положительное. Желание чего-нибудь не есть достижение[457].

Весной 1871-го Анна так истосковалась по дому, была так измучена кормлением Любы, что едва выбиралась из постели. Вдобавок она была беременна в третий раз, так что им необходимо было отправиться в путь до родов. Тем временем Стелловский вернулся к своим старым трюкам и продавал новое издание «Преступления и наказания», отказываясь что-либо платить автору. С теми деньгами они могли бы позволить себе тотчас вернуться в Россию, но вежливые визиты Майкова с вопросами об оплате были не чета искусному слизню вроде Стелловского.

В этот вечер я решил в последний раз испытать счастье и… и, кроме счастья, ощущал ужасную потребность играть[458]. Федор решил в последний раз отправиться в Висбаден – все или ничего. Матери Анны, которая не одобряла азартные игры, они сказали, что он едет во Франкфурт по делам. Если Федору суждено было потерять все – а это казалось неизбежным, – их тайным кодом для просьбы о деньгах на обратную дорогу было «напиши мне». Нужно ли говорить, что он тут же проиграл 100 талеров, которые привез с собой, а на следующий день – те 30, что она послала ему на обратный билет на поезд? Ему приснился кошмар с участием отца, что, казалось, предрекало страшную катастрофу. Умрет ли Анна от горя, узнав, что он сотворил с ней и Любой? Федор среди ночи выбежал из дома в поисках священника, но заблудился и вместо этого вернулся домой и написал Анне длинное письмо:

«Аня, ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть, и подумать: „Он опять играть будет“… Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду! Верь. Верь в последний раз и не раскаешься. Теперь буду работать для тебя и для Любочки, здоровья не щадя, увидишь, увидишь, всю жизнь, и достигну цели!.. Я как будто переродился весь нравственно (говорю это и тебе, и Богу)… Не думай, что я сумасшедший, Аня, ангел-хранитель мой! Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти 10 лет. Десять лет (или, лучше, с смерти брата, когда я был вдруг подавлен долгами) я все мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был вполне последний раз![459]»

Подобные обещания он давал не единожды, но в этот раз было по-другому: он не столько хотел бросить, он потерял тягу к игре[460].

По возвращении он принялся за следующую часть «Бесов», и в июне 1871-го Катков прислал денег. Теперь у них были средства на возвращение в Россию. Их трехмесячное свадебное путешествие, которое растянулось в тошнотворное чистилище из долгов и странствий, после четырех лет наконец подходило к концу.

Они отправились забирать заложенные вещи. Почти не было сомнений, что Федора обыщут на границе и конфискуют все бумаги, поэтому Федор передал Анне все свои черновики за последние четыре года, чтобы она сожгла их в камине – «Идиота», «Вечного мужа», первую часть «Бесов». Но Анна не могла вынести мысли о сожжении записных книжек и отдала их матери, чтобы та пронесла их через границу осенью. Они приготовились вернуть пропавшие из юлианского календаря дни. В начале июля в Европе Анна жгла рукописи; в начале июля она уже будет дома в России.

Дорога из Дрездена заняла 68 часов. Федор всю дорогу развлекал Любу, играя с ней, на каждой станции выводя размять ноги на платформе, подкладывая ей вкусности и молоко. Как и ожидалось, на границе их одних остановили, и таможенные офицеры обыскали все их сумки и чемоданы, просмотрели все книги и рукописи. Они успели на поезд до Санкт-Петербурга исключительно из-за криков Любы, которые раздражали офицеров так сильно, что в итоге их пропустили. Так они вступили обратно в 7 июля 1871 года, на 12 дней в прошлое.

Еще 24 часа ехали по русской глубинке. После сотен верст одинаковых болот и лесов, изредка украшенных одинокими крестьянскими избами, внезапно и без предупреждения оказались в центре имперского города, с тянущими конки лошадьми, неровными мостовыми, широкими дорогами с громыхающими телегами, крестьянами в красных рубахах и тулупах, бородатыми извозчиками и золотым куполом Исаакиевского собора, возвышавшимся над всем этим. Поезд замедлил ход и затормозил, и впервые в этом десятилетии они ступили на землю Санкт-Петербурга. Я много прожил жизни в эти четыре года. Сильно жил, хотя и уединенно. Что Бог пошлет дальше – приму безропотно[461].

Они сняли две комнаты на третьем этаже дома номер 3 по Екатерингофскому проспекту, недалеко от Юсуповского сада. Воссоединились с семьей Михаила, которая, казалось, встала на ноги, и Пашей, только что, в апреле, женившимся на невысокой симпатичной девушке по имени Надежда. Из плохих новостей – он продал все редкие книги Федора, не исключая тех, на которых были автографы. Это было весьма огорчительно, но вполне в его духе. Но все же в целом это было счастливое время. Через восемь дней после прибытия Анна родила их первого сына, Федора, которого они звали Федей. Несмотря на все утраты, я люблю жизнь горячо, люблю жизнь для жизни и, серьезно, всё еще собираюсь начать мою жизнь. Мне скоро пятьдесят лет, а я всё еще никак не могу распознать, оканчиваю ли я мою жизнь или только лишь ее начинаю[462].

Глава 11

Гражданин

1872–1877

Одно знаю: вторая половина романа достанется мне неимоверно легче, чем первая[463]. Федор вернулся в город, захваченный открытым судебным процессом над 84 последователями Нечаева, длившимся с 1 июля по 1 сентября 1871-го[464]. В ходе заседаний в качестве доказательства был представлен «Катехизис революционера». Масштаб амбиций захватывал дыхание: беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние[465].

Федор был на середине публикации «Бесов», и громкий процесс о казавшемся обширным заговоре обеспечил книге огромную и преданную аудиторию. Отослав ключевую главу, в которой Ставрогин исповедуется отцу Тихону, он, к вящему разочарованию, узнал, что Катков не будет ее публиковать. Ставрогин признается в ужасных преступлениях, включая изнасилование одиннадцатилетней девочки, которая впоследствии кончает жизнь самоубийством. Как вызвавшие пересуды грехи Свидригайлова в «Преступлении и наказании», только значительно масштабнее, – Ставрогин склонился перед силой интеллекта и идей, оторванных от Бога и морали, и превратил свою жизнь в игру, где все позволено. Именно в этот момент Федор хотел открыто предложить православие как противоположность и, возможно, даже выход из нигилизма. Это было бьющееся сердце книги – без него в ней оставалась только аморальность без надежды на искупление. Федор объяснил все это, но Катков все равно отказал в публикации.

Публика не страдала без того, о чем не ведала, а антиреволюционное послание отшлифовало репутацию Достоевского в консервативных кругах, где его начинали считать одним из крупнейших и важнейших писателей, когда-либо живших в России. Майков представил его новому литературному кругу, собиравшемуся вечером по средам вокруг экстравагантного реакционера князя Владимира Мещерского и его нового журнала «Гражданин»[466]. На его орбиту уже попал Страхов, а также Константин Победоносцев, лысеющий, гладко выбритый мужчина в маленьких очках, любивший галстуки-бабочки, наставник царевича Александра[467]. Через Мещерского и Победоносцева Федор смог получить большую сумму денег прямо от царевича, что помогло ему выплатить долг злейшим кредиторам и снять с плеч огромную ношу. Примерно в то же время знаменитый художник Василий Перов пригласил Федора – вместе с Тургеневым, драматургом Островским и некоторыми другими – позировать для создания серии портретов ведущих русских писателей[468]. Не подняв еще кисть, Перов много часов провел с Федором, разговаривая и изучая его, и портрет отобразил Достоевского удивительно точно. Федор выглядел серьезным, погрузившимся в мысли – руки сцеплены на колене, редеющие волосы зачесаны назад, поблекшие щеки испещрены морщинами. Ну и как же у него на портрете удались мои бородавки, – живые! Это они реализмом зовут[469]. Злорадная статья в «Голосе» назвала работу Перова «портретом человека, истощенного серьезным недугом». Оно пусть, но ведь как же, однако, так прямо в печати? Скажи по крайней мере косвенно, на то тебе слог. Нет, он косвенно уже не хочет[470].