Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 36)

Отработав чуть больше года редактором «Гражданина», Федор решил уволиться. Он недооценил стресс редактирования еженедельного журнала, особенно управляемого Мещерским, и проблемы с властью отразились на его здоровье. Он постоянно простужался, в легких не хватало воздуха. Врачи прописали компрессионные воздушные ванны – трижды в неделю на два часа он с другими пациентами садился под гигантский металлический колокол, в котором паром нагнеталось давление. Лечение помогло с одышкой, хотя ради него приходилось рано вставать, а это Федор ненавидел. Но хуже проблем со здоровьем было то, что ему не хватало времени на литературу. И все же проведенное в «Гражданине» время принесло полезные плоды. Во-первых, колонка Федора, «Дневник писателя», стала невероятно популярной – многие говорили, что это лучшая часть журнала. Во-вторых, разговоры с Варварой Тимофеевой все больше убеждали его, что новое поколение народников не так уж отвергало христианство, и в целом с некоторой точки зрения эти две идеологии могут подойти друг другу.

Отношения Федора с Тимофеевой сперва были скованными, но, удостоверившись, что она христианка, он открылся. Говорили о Евангелии, об учении Христа, о Царстве Божием. Иногда он развлекал ее декламацией пушкинского «Пророка», которого знал наизусть. Он видел, что на нее влияют западнические идеи, и пытался в подходящие моменты предостеречь ее об опасностях слишком сильного увлечения декадентством Европы. Когда на стол ему легла статься о Бисмарке и папстве, он признался ей: «Они не подозревают, что скоро конец всему… всем ихним „прогрессам“ и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идет!.. Идет к нам антихрист! Идет…»[480]

Когда Варвара принялась возражать, он ударил кулаком по столу.

– Антихрист идет! Идет! Конец света ближе, чем они думают!

Федор знал о связях Варвары с «Отечественными записками» и дал ей задание, не привлекая внимания, узнать, может ли он написать для журнала роман. Он хотел заговорить с радикалами с их собственной трибуны. В этот раз настала пора беспокоиться его консервативным друзьям, которые не без причин уверились в том, что Федор – прожженный славянофил. Как мог кто-то от редактирования «Гражданина», возможно, самого реакционного журнала в России, уйти в «Отечественные записки»? Правда заключалась в том, что Федор отказывался подписываться под любой готовой идеологией и предпочел бы изобрести собственную. Он всегда поддерживал некоторые из целей социалистов, и он же годами провозглашал уникальную и священную миссию царской России. В разное время все концы политического спектра позволяли себе увериться, что он говорил за них, и к тому времени почти все успели раскритиковать его как голос врага. Но хотя личная философия Федора изменялась следом за разными личностями в его жизни, от Некрасова до Майкова, до Страхова и теперь молодого Всеволода Соловьева, – он ценил превыше всего собственную интеллектуальную независимость. И более всего он хотел уйти с поста редактора правого журнала, чтобы написать фундаментальный роман для глашатая левых радикалов.

У Федора была задумка романа нового типа, который привлек бы молодых людей вроде Варвары. Романы о грызущихся между собой аристократах ушли в прошлое. Помещичья литература сказала всё, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним[481]. Вместо этого Федор хотел написать о современной жизни: сломанных семьях, необычных браках, неизведанных столкновениях между разными социальными классами. Явятся новые лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему?[482]

В апреле 1874 года Некрасов навестил Федора и официально пригласил его сотрудничать с «Отечественными записками». Более того, он предлагал 250 рублей за лист – на сто больше, чем Федор получал за предыдущие романы. Федор ответил, что должен обсудить предложение с женой.

– Вот уж никак не мог я предположить, что вы находитесь «под башмачком» вашей супруги, – сказал Некрасов[483].

Федор не успел открыть рта, чтобы объяснить ситуацию, как Анна, подслушивавшая в соседней комнате, велела ему соглашаться.

Из верности Каткову Федор отложил ответ Некрасову и отправился в Москву, чтобы предложить право первого выбора «Русскому вестнику». Но у Каткова не было денег для оплаты нового большого романа, так как он платил по 500 рублей за лист Толстому, публиковавшему выпусками «Анну Каренину».

В городе только о Толстом и говорили, и хотя Федор никогда не встречал его, он казался хорошо знакомым всем, кого Федор знал. Тургенев был знаком с ним с 1850-х – их поместья были недалеко друг от друга, и они вместе охотились, хотя однажды и поссорились почти до дуэли[484]. Страхов поддерживал переписку с Толстым, который считал его ценным критиком. Но граф Толстой не опустился до того, чтобы познакомиться с Федором.

Летом 1874-го Федор в одиночестве съездил на воды в немецкий Бад-Эмс – хожу по водам и вижу англичан[485]. Его врач считал, что климат и минеральные воды помогут легким – у Федора образовалась эмфизема, вызывавшая проблемы с дыханием. В Европе его захватила идея посетить могилу Сони, и исключительно ради этого он проехал на поезде 600 километров до Женевы. Там Достоевский обнаружил, что могильную плиту уже скрыл кипарис, выросший за шесть лет с тех пор, как он в последний раз стоял на этом месте. Новая жизнь, но не его Соня. Он отломил пахнущую хвоей ветку, чтобы отдать Анне на память.

Семья провела зиму в Старой Руссе. Так было дешевле, детям там нравилось, при необходимости можно было достаточно легко добраться до Санкт-Петербурга, и, что самое важное, там было достаточно спокойно, чтобы он мог написать свой новый роман, «Подросток». Он пытался писать его от первого лица незаконнорожденного юноши, Аркадия Долгорукого. Голос неокрепший, болезненно неуверенный в себе. Отец-аристократ, Версилов, один из «лишних людей» своего поколения, но вызывающий приязнь и обладающий достаточной глубиной. Сюжет, однако, был набросан наспех, и последняя часть крутилась исключительно вокруг опасности обнародования компрометирующего письма.

Некрасов похвалил первую часть, едва она вышла: «Всю ночь сидел, читал, до того завлекся, а в мои лета и с моим здоровьем не позволил бы этого себе». Всеволод Соловьев под псевдонимом также написал хвалебный отзыв в «Петербургских новостях». Но когда Федор в следующий раз встретился с Майковым и Страховым, оба были подчеркнуто холодны. Об романе моем ни слова и, видимо, не желая меня огорчать. Об романе Толстого тоже говорили не много, но то, что сказали – выговорили до смешного восторженно[486]. Он спросил, почему они были настолько против его публикации в «Отечественных записках», тогда как их любимый Толстой делал то же самое, но Майков только нахмурился и ничего не ответил. Прощаясь, не договорились о следующей встрече.

Когда Соловьев нанес визит Федору, то нашел его в необычайной задумчивости.

– Скажите мне, скажите прямо – как вы думаете: завидую ли я Льву Толстому?[487] – спросил Федор, едва тот переступил порог.

– Я не знаю, завидуете ли вы ему, но вы вовсе не должны ему завидовать, – отвечал Соловьев. – У вас обоих свои особые дороги, на которых вы не встретитесь, – ни вы у него ничего не можете отнять, ни он у вас ничего не отнимет. На мой взгляд, между вами не может быть соперничества, а следовательно, и зависти с вашей стороны я не предполагаю… Только скажите, что значит этот вопрос, разве вас кто-нибудь обвиняет в зависти?

– Да, именно, обвиняют в зависти… И кто же? Старые друзья, которые знают, меня лет двадцать…

Он назвал этих старых друзей.

– Что же, они так прямо вам это и высказали?

– Да, почти прямо… Эта мысль так в них засела, что они даже не могут скрыть ее – проговариваются в каждом слове.

Он раздражительно заходил по комнате. Потом вдруг остановился, взял Соловьева за руку и заговорил тихо, почти зашептал:

– И знаете ли, ведь я действительно завидую, но только не так, о, совсем не так, как они думают! Я завидую его обстоятельствам, и именно вот теперь… Мне тяжело так работать, как я работаю, тяжело спешить… Господи, и всю-то жизнь!. Вот я недавно прочитывал своего «Идиота», совсем его позабыл, читал как чужое, как в первый раз… Там есть отличные главы… хорошие сцены… у, какие! Ну вот… помните… свидание Аглаи с князем, на скамейке? Но я все же таки увидел, как много недоделанного там, спешного… И всегда ведь так – вот и теперь: «Отечественные записки» торопят, поспевать надо… вперед заберешь – отрабатывай, и опять вперед… и так всегда! Я не говорю об этом никогда, не признаюсь; но это меня очень мучит. Ну, а Толстой обеспечен, ему нечего о завтрашнем дне думать, он может отделывать каждую свою вещь, а это большая штука – когда вещь полежит уже готовая и потом перечтешь ее и исправишь. Вот и завидую… завидую, голубчик!..

Поскольку Достоевский не мог полноценно работать, сидя под колоколом два часа лечения сжатым воздухом, чтобы с толком провести время, он брал с собой «Анну Каренину». Роман довольно скучный и уж слишком не бог знает что. Чем они восхищаются, понять не могу[488]. Его жизнь теперь строилась вокруг лечения – сжатого воздуха зимой и минеральных источников в Бад-Эмс летом. Три из четырех слабых мест в легких с прошлого лета исцелились, но четвертое только выросло.