Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 26)
Некрасова Федор считал другом своей юности и высоко ставил его поэтический дар. Майкова любил не только как талантливого поэта, но и как умнейшего и прекраснейшего из людей. О Тургеневе отзывался как о первостепенном таланте. Жалел лишь, что он, живя долго за границей, стал меньше понимать Россию и русских людей. Еще немного поработали, но Федор не смог поймать ритм, и ближе к вечеру они сдались.
Провожая ее, Федор не смог удержаться от комментария:
– Скажите, а зачем вы такой большой шиньон носите? Очень вам смешно с таким шиньоном[349].
– У меня не большой шиньон – это мои волосы, – сухо ответила она.
Это было не самое благоприятное начало – ни для их отношений, ни для романа. Настал уже пятый день месяца, а у него на руках было всего несколько страниц. Но они начали выстраивать определенный ритм: она приходила в середине дня и оставалась до четырех пополудни; по вечерам он делал наброски, готовясь к следующему дню, и его диктовка становилась все более гладкой. Стопка бумаг росла, и каждый день Федор радостно спрашивал: «Сколько страниц мы вчера написали?»[350] Их почти не прерывали, только Паша время от времени заявлялся якобы из интереса к изучению стенографии – вероятно, из того же интереса, который возникал и угасал у него ко всем другим его занятиям, – да Майков в один прекрасный день заглянул в открытую входную дверь и казался весьма довольным, обнаружив Федора и Анну за работой в кабинете.
Каждый день, сделав перерыв в диктовке, они разговаривали о своей жизни. Он рассказал об ухаживании за Анной Корвин-Круковской, о Полине – даже показал ее портрет.
– Она удивительная красавица, – заметила Анна[351].
– Она сильно изменилась за последние шесть лет, – ответил он.
Анна задавала вопросы, и он рассказывал ей обо всем – о тюрьме, о смерти жены, о долгах (этой темы нельзя было избежать, поскольку китайские вазы исчезли – были заложены в ломбард, – а ели они деревянными ложками). Хоть он и пытался скрывать тревогу, снедавшую его, все же иногда срывался на горничную. Но Анна слушала его внимательно, сочувственно. Он принялся звать ее «своей голубкой».
– Зачем вы вспоминаете только об одних несчастиях? – спросила она его. – Расскажите лучше, как вы были счастливы?[352]
– Счастлив? Да счастья у меня еще не было, по крайней мере, такого счастья, о котором я постоянно мечтал, – ответил он. – Я его жду.
Однажды, находясь в каком-то особенно тревожном настроении, он поведал, что представляет себя стоящим на рубеже, с которого открываются три пути: или поехать на Восток, в Константинополь и Иерусалим, и, может быть, там навсегда остаться; или поехать за границу на рулетку и погрузиться всею душою в так захватывающую его всегда игру; или, наконец, жениться во второй раз и искать счастья и радости в семье. Решение этих вопросов, которые должны были коренным образом изменить его столь неудачно сложившуюся жизнь, очень заботило Федора Михайловича, и он, видя дружеское расположение Анны, спросил ее, что бы она ему посоветовала. Анна ответила, что лучше всего было бы жениться.
– Так вы думаете, что я могу еще жениться? Что за меня кто-нибудь согласится пойти? Какую же жену мне выбрать – умную или добрую?
– Конечно, умную.
– Ну нет, если уж выбирать, то возьму добрую, чтоб меня жалела и любила.
По поводу своей предполагаемой женитьбы Федор спросил ее, почему она не выходит замуж. Анна ответила, что к ней сватаются двое, что оба прекрасные люди, достойные всяческого уважения, но любви к ним она не чувствует – а хотелось бы выйти замуж по любви.
– Непременно по любви, – горячо поддержал ее Достоевский, – для счастливого брака одного уважения недостаточно!
Книга обретала форму. Герой Федора иногда выигрывал, но чаще терял все деньги, что попадали ему в руки, все это время преследуя кокетку по имени Полина, которая только морочила ему голову. Это была не самая оригинальная его история, но Стелловский и не заслуживал лучшего. Федор и Анна добродушно спорили о персонажах, мирно беседуя в перерывах между диктовкой. Начало казаться, что они успеют к сроку. Но только Федор начал понимать, как нравится ему компания Анны, месяц закончился.
Анна прибыла сдать последние страницы на проверку 30 октября, в день рождения Федора. Обычно она носила черное, но в этот день надела шелковое лиловое платье, и Федор залился краской, неловко передавая ей 50 рублей. Он сказал, что лиловый ей к лицу, что она выглядит высокой и грациозной, и несколько раз пожал ей руку, благодаря за работу. Но затем заглянула вдова Михаила Эмилия, пришел поздравить Майков, и момент был упущен. Федор спросил, когда сможет в следующий раз увидеть Анну (и шутя предложил ей сбежать вместе в Европу), и чуть ли не напросился навестить ее в кругу семьи. Анна назначила визит на вечер четверга, третьего ноября.
– Только в четверг? Как это долго! Мне будет без вас так скучно![353]
Он внес последние исправления всего за несколько часов до крайнего срока и отнес рукопись в дом Стелловского неподалеку, только чтобы обнаружить, что того нет. Помчался в издательство, но управляющий отказался принимать рукопись, якобы потому, что у него не было на то разрешения. К тому времени уже наступил вечер, и ни одна нотариальная контора не была открыта. Не позволяя себя одурачить, Федор бросился к ближайшему полицейскому участку и, дождавшись, когда вернется в 10 вечера начальник, отдал ему под расписку для вручения издателю свой новый роман «Игрок» с двумя часами в запасе.
С помощью Анны он совершил почти невозможное. Теперь оставалось только закончить «Преступление и наказание».
8 ноября было днем светлым и морозным, но Федор не мог радоваться погоде. Анна опаздывала на полчаса, и к ее прибытию он был уже на взводе. Свое волнение объяснил необычным сном, который тут же и рассказал ей. Поговорили о снах; чтобы успокоить взволнованного Достоевского, Анна спросила, чем он был занят последние дни.
– Новый роман придумывал, – ответил он.
– Что вы говорите? Интересный роман?
– Для меня очень интересен; только вот с концом романа сладить не могу. Тут замешалась психология молодой девушки. Будь я в Москве, я бы спросил мою племянницу, Сонечку, ну а теперь за помощью обращусь к вам.
– Кто же герой вашего романа?
– Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет.
– Расскажите, расскажите, пожалуйста, – просила Анна, очень заинтересовавшаяся новым романом.
На обрисовку своего героя Федор не пожалел темных красок. В новом романе было тоже суровое детство, ранняя потеря любимого отца, какие-то роковые обстоятельства (тяжкая болезнь), которые оторвали художника на десяток лет от жизни и любимого искусства. Тут было и возвращение к жизни (выздоровление художника), встреча с женщиною, которую он полюбил: муки, доставленные ему этой любовью, смерть жены и близких людей (любимой сестры), бедность, долги… По его словам, герой был преждевременно состарившийся человек, больной неизлечимой болезнью (паралич руки), хмурый, подозрительный; правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал, и этим всегда мучающийся.
– Но зачем же вы, – спросила Анна, – так обидели своего героя?
– Я вижу, он вам не симпатичен?
– Напротив, очень симпатичен. У него прекрасное сердце. Подумайте, сколько несчастий выпало на его долю и как безропотно он их перенес! Ведь другой, испытавший столько горя в жизни, наверно, ожесточился бы, а ваш герой все еще любит людей и идет к ним на помощь. Нет, вы решительно к нему несправедливы.
– Да, я согласен, у него действительно доброе, любящее сердце, – согласился Федор. – И как рад я, что вы его поняли! И вот в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два старше. Назовем ее Аней…
– А хороша собой ваша героиня? – спросила она.
– Не красавица, конечно, но очень недурна. – Сердце Анны дрогнуло: ей подумалось, что Федор иносказательно говорит ей о своей любви к Анне Корвин-Круковской. – Я люблю ее лицо, – добавил Федор. Возможно, чувствуя, что терпение ее подходит к концу, Федор быстро описал конфликт: чем больше герой видел Анну, тем сильней было его убеждение, что с ней он сможет наконец найти счастье. И все же что мог старый больной мужчина, отягощенный долгами, дать ей, молодой, здоровой, радостной девушке? Не будет ли это чудовищной жертвой для нее, не пожалеет ли она после? Не будет ли психологической неверностью со стороны писателя, если она полюбит главного героя?
Анна заговорила с уверенностью:
– Если ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность да за богатство? И в чем тут жертва с ее стороны? Если она его любит, то и сама будет счастлива, и раскаиваться ей никогда не придется!