Вот уж две недели, как я не знаю, куда деваться от грусти[186]. Как влюбленный подросток мыкался он по всему городу, надеясь, что с экипажем из Кузнецка придет письмо. Отправился на старую квартиру Исаевых – забрать горшок с плющом; собака радостно приветствовала его, но отказалась покидать дом. Он написал Марии, но письмо только напомнило ему о разделявшем их расстоянии. В сумерках, когда он обычно нанес бы Исаевым визит, его охватило горе. Сердце мое всегда было такого свойства, что прирастает к тому, что мило, так что надо потом отрывать и кровенить его[187].
В Семипалатинске он стал записывать воспоминания о времени, проведенном в остроге. Мысленно он сочинял их все время своего заключения, просто кипел идеями. Не мог дождаться возможности перенести их на бумагу, но затем встретил Марию, и – я не мог писать. Одно обстоятельство, один случай, долго медливший в моей жизни и наконец посетивший меня, увлек и поглотил меня совершенно. Я был счастлив, я не мог работать[188]. Теперь, когда она покинула его, он стал несчастен – но снова мог писать. Даже работал над комической повестью, «Село Степанчиково и его обитатели», о пассивно-агрессивном псевдоинтеллектуале средних лет, который начинает вмешиваться в дела ничего не подозревающей семьи. Он также нагонял свое пятилетнее отставание по чтению. Тургенев в 1852 году издал свой первый сборник рассказов, «Записки охотника», принесших ему славу. Тургенев мне нравится наиболее – жаль только, что при огромном таланте в нем много невыдержанности. Л. Т. мне очень нравится, но, по моему мнению, много не напишет (впрочем, может быть, я ошибаюсь)[189].
Но как ни пытался он отвлечься, изнывал от желания встретиться с Марией. Составил целый план, как повидаться с ней в Змиеве, в 150 верстах от Семипалатинска. Он пожалуется начальству на нездоровье, а Мария придумает свое оправдание, чтобы покинуть Исаева. Сочувствующий доктор подписал Федору больничный лист, и на одолженных лошадях Федор отправился в Змиев, находившийся в дне пути от него. Но Марии там не нашел. Вместо себя она послала записку, где объясняла, что не может приехать, потому что ее обстоятельства изменились. Он устало забрался в экипаж и провел еще один день в дороге домой. Затем, в августе 1855, она написала ему – сообщить, что муж ее умер. И осталась она после него с малолетним ребенком в уезде далеком и зверском, в нищете безнадежной[190]. Федор и раньше хотел быть с Марией, но теперь, учитывая ее обстоятельства, стремление его можно было считать галантным. Он выслал ей свои последние 25 рублей вместе с предложением брака и принялся ждать, пока письмо не преодолеет отделявшие его от Кузнецка сотни заснеженных верст. Ответ прибыл через неделю. Мария Дмитриевна отказала: выйти за рядового она не могла.
Федор остро ощущал разделявшее их расстояние, и наивная попытка удостовериться в том, что Мария его не забыла, отличалась деликатностью слона в посудной лавке. Он написал ей обо всех вечерах, которые посещал на Масленицу, не забыв упомянуть и всех местных дам, с которыми танцевал. Результат был прямо противоположный. Мария ответила, что читать о том, как единственный друг забывает ее, было мучительно. Что хуже, до того еще, как он успел сочинить ответ, она написала снова, спрашивая дружеского совета: принять ли ей предложение одного высокопоставленного пожилого господина?
Федор прорыдал всю ночь. Едва понимаю, как живу. Велика радость любви, но страдания так ужасны, что лучше бы никогда не любить[191]. Он зациклился на идее, что в точности проживает сюжет собственного романа «Бедные люди». Прекрасная покинутая девушка и бедный, преданный мужчина постарше, который любил ее крепче жизни, но не мог обеспечить; девушку у него похитил обеспеченный соперник, которого она даже не любила. В ответном письме Федор угрожал покончить с собой и умолял ее не давать никаких обетов. Никогда в жизни я не выносил такого отчаяния… Сердце сосет тоска смертельная, ночью сны, вскрикиванья, горловые спазмы душат меня, слезы то запрутся упорно, то хлынут ручьем. Отказаться мне от нее невозможно никак, ни в каком случае. Любовь в мои лета не блажь[192].
Это была его первая настоящая любовь, и, не зная, с чем ее сравнивать, он с головой бросился в отношения, с которыми связывал свою самооценку. У него не было ни очевидных альтернатив, ни возможностей для критики. Эти отношения были его зеркалом; да, он страшился потерять объект своей любви, но еще больше боялся потерять себя самого. То, что таких отношений никогда прежде не было, ужасало мыслью, что они могут и не повториться, они останутся единственной любовью, той самой единственной настоящей любовью, о которой так часто говорится в искусстве. Люди искусства вообще склонны, для удобства повествования, влюбляться единственной, судьбой предначертанной любовью и в отчаянии цепляться за нее. Разделить наслаждение и боль становится невозможно. В отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего положения[193].
Мария не соглашалась выйти за Федора, пока у него не появятся средства – а он не мог обзавестись средствами, пока не получит разрешения издавать свои труды, ну или хотя бы не будет произведен в офицеры. Кузнецкие обыватели тем временем плели против него интриги, засыпали Марию предложениями брака, утомляли ее, досаждали собственным бессилием. Она написала, что любит его более всего на свете, но раздумывала над предложением от другого. Что еще хуже, Михаил, который всегда был ближайшим другом Федора, почти не писал ему с момента освобождения. Он настрочил Михаилу еще одно длинное письмо, рассказав ему все, но без особой надежды на ответ. «Брат, неужели ты ко мне изменился! Как ты холоден, не хочешь писать, в 7 месяцев раз пришлешь денег и 3 строчки письма. Точно подаяние! Не хочу я подаяния без брата! Не оскорбляй меня! Друг мой! Я так несчастлив!»
В следующем письме Мария казалась успокоенной страданиями Федора. Вот ответ, которого она ждала: он не забыл ее. Но еще она писала: «Мы слишком много испытали, слишком были несчастны, чтобы мечтать о браке». Ее склонность к мелодраме идеально совпала с желанием Федора прожить ее. Он придумал еще более дерзкий план, чем поездку в Змиев: хотел отправиться прямо к ней. С помощью Белихова получил назначение на конвоирование вагона с пенькой в Барнаул, что позволило ему преодолеть большую часть пути. Оттуда он без разрешения отправился в Кузнецк.
Когда он прибыл, Мария разразилась слезами. Губы ее слегка пошевелились; она как будто хотела мне что-то сказать, какое-то приветствие, но ничего не сказала. Сердце мое защемило тоской, когда я разглядел эти впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, как в лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных, темных ресниц горячечным огнем. Но боже, как она была прекрасна![194] Вскоре он уже знал, что Мария встретила Николая Борисовича Вергунова, двадцатичетырехлетнего учителя, за которого и собиралась выйти, несмотря на то, что доход его был таким же жалким, как у Федора. Это показалось ему ужасной идеей, и он бросился перечислять все причины, почему, – ну, десятую долю[195]. Он остался на два дня, проглотив ощущение оскорбления и унижения, и встречался с Марией и самим Вергуновым. У него были белокурые волосы, большие голубые глаза, кроткие и задумчивые, в которых вдруг, порывами, блистала иногда самая простодушная, самая детская веселость. Он был слаб, доверчив и робок сердцем; воли у него не было никакой. У него было разве только одно достоинство, доброе сердце, – качество даже опасное при других недостатках[196]. Федор пытался отговорить их обоих от неравного брака, по-братски отметив, что у Вергунова не было средств и он сгубит ее ради своего счастья (представьте себе, что он всем этим обиделся)[197]. Осознав, что подобные наставления только толкают ее и Вергунова друг к другу, сменил тактику. Федор поговорил с Вергуновым наедине, и в итоге они сблизились. Он плакал у меня, но он только и умеет плакать![198] Мария благосклонно отнеслась к более достойному поведению Федора к концу его поездки и, прощаясь, сказала ему: «Не плачь, не грусти, не всё еще решено»[199].
Зная, что соперник будет рядом с ней, а сам он далеко, и понимая, что она все равно может выйти замуж за Вергунова, Федор смирил свою гордость. Я почувствовал, что мог ошибаться в заключениях моих на его счет уж по тому одному, что он был враг мой[200]. Решив следовать собственным высоким идеалам и совершить настоящий акт любви, Федор написал Врангелю с просьбой потянуть за ниточки и по возможности добыть Вергунову продвижение по службе, чтобы жизнь новобрачных была легче. Это всё для нее, для нее одной. Хоть бы в бедности-то она не была, вот что![201] Циник мог бы сказать, что Федор заметил, как его эгоизм оттолкнул Марию, и решил поставить все на широкий жест. Какой бы ни была мотивация в помощи сопернику, жест этот Марию крайне впечатлил, и Федор тешил себя надеждой на то, что она отложит брак с Вергуновым, пока он сам не получит повышение.
30 октября 1856 года – в самый последний момент – Достоевский получил чин прапорщика. Получив от Белихова пятнадцатидневный отпуск, Федор поспешил к Марии. Она по-прежнему всё в моей жизни. Я ни об чем более не думаю. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь[202]. По прибытии его поразил ее нездоровый вид. Волосы ее были по-прежнему прекрасны, но щеки горели пятнами румянца. У нее были запекшиеся губы и неровное, прерывистое дыхание. Глаза ее блестели как в лихорадке, но взгляд был резок и неподвижен, и болезненное впечатление производило это чахоточное и взволнованное лицо[203]. Он объяснил ей свою ситуацию – честно и прямо рассказал о новом назначении, верной надежде на высочайшее позволение издаваться и попросил ее стать его женой. В этот раз она сказала «да».
