Алекс Клемешье – Клинки кардинала (страница 33)
– Тогда жду вас завтра, как только стемнеет.
Носатый флорентиец раскланялся и растворился в толпе гостей.
Всю ночь, пока король и королевы, принцы и принцессы развлекались в Лувре, буржуа и рабочие, их жены и дочери стояли на улице – зачастую на ветру или под проливным дождем, – бурно и от всего сердца приветствуя веселье своих господ.
Ришелье закончил разговор с господином де Нэвером, одним из претендентов на герцогство Мантуанское, и сделал де Бреку знак приблизиться. Не было в ярко освещенном парадном зале такого укромного уголка, в котором кардинал в своей алой мантии был бы незаметен, однако в оконной нише сохранялась хотя бы видимость уединения.
В окно было видно, как на набережной Сены, в четверти лье от нового дворца королевы-матери[14], большая толпа отплясывает вокруг гигантского костра, который уже успел позабавить Людовика XIII отблесками, бегущими по водной ряби. Народ праздновал венчание своей принцессы с английским королем, и делал он это с присущим простым французам размахом – с залихватскими песнями, вином, плясками; разгульное веселье шло по всему городу, но особенно ярко проявляло себя на берегу напротив Ситэ. Со дня обручения прошло две недели; уже, казалось бы, веселье давно должно отшуметь, однако 26 мая в Париж прибыл Джордж Вильерс, первый министр Англии. Именно ему было поручено доставить Генриетту-Марию Французскую к мужу, дабы теперь и на английской земле была проведена соответствующая церемония.
В честь прибытия герцога уже устроили один бал в Лувре, а теперь и королева-мать решила устроить прием в своем новом дворце. А что ж народ? Событие словно заставило на время забыть обо всех невзгодах, поборах и реформах, и сейчас эта незатейливая маленькая радость за особу королевской семьи с лихвой перекрывала предчувствие большой беды.
Сама принцесса Генриетта, 11 мая переставшая быть
А посмотреть было на что – или, может быть, на кого. Здесь, во время продолжительных танцев, иные из которых длились по часу, закручивались романы и интриги; скромно опущенные глазки перемежались томными и откровенными взглядами, трепетные пальчики задерживались в чьей-то ладони чуть дольше дозволенного приличиями, драгоценные перстни перемещались с одной перчатки на другую, записки исчезали за корсажами, а несколько слов, сказанных шепотом у всех на виду, иногда бывали красноречивее самых пылких признаний наедине.
Прекрасные дамы и блистательные кавалеры двигались по кругу и выстраивали разные фигуры танца; шелестели роскошные платья, звенели подвески, колыхались плюмажи, сверкали бриллианты. Плавно текущий поток нежно-розовых, бледно-лиловых, голубых оттенков при очередном повороте внезапно взрывался крикливым золотом, насыщенным бордо и пронзительной лазурью.
Де Бреку, подошедший к кардиналу, постарался стать так, чтобы плотная портьера хотя бы частично отсекла свет двух сотен белых восковых свечей.
– Отчего вы никогда не танцуете, Бреку? – спросил кардинал, который, судя по рассеянной интонации, думал совсем о другом.
– При моем облике, монсеньор, нетрудно попасть в неловкую ситуацию, получив отказ. К тому же месяца два с лишним назад я так натанцевался, что достиг некоего предела удовольствия, следом за которым следуют избыток и пресыщение, от которых нас всех предостерегает церковь в лице вашего высокопреосвященства.
Кардинал быстро взглянул на барона и недоверчиво переспросил:
– Натанцевались? Но где, на каком балу? Почему я этого не помню?
– Монсеньор не почтил тот прием своим присутствием.
– Вот как? Странно. Наверное, это было что-то
– Несомненно, монсеньор. Вы, как всегда, проницательны.
– Тогда давайте вернемся с того бала на этот. Что скажете, сударь? Нравятся они вам?
Кардинал сделал движение головой в сторону танцующих, столь неучтивое, что мог бы смутить кого угодно, только не барона. Де Бреку выглянул из-за портьеры. Первую павану[16] Людовик, разумеется, протанцевал с Анной. Затем король из-за недомогания пропустил несколько танцев, а сейчас стоял в паре с Шарлоттой де Монморанси, принцессой Конде. Ей уже было за тридцать, но она по-прежнему была невероятно хороша собой. Пикантности этой паре придавало то, что пятнадцать лет назад юная привлекательная Шарлотта была любовницей Генриха IV, отца Людовика XIII, и не просто любовницей, а самой последней страстью этого любвеобильного короля, страстью, с которой было покончено только благодаря ножу Равальяка[17].
– Его величество, как всегда, великолепен, – проговорил барон. – Но если говорить о танце – госпожа Монморанси ничуть не уступает ему в умении.
– Что? – удивился кардинал и повращал головой, отыскивая упомянутую бароном пару. – Ах нет же, Бреку! – раздраженно дернул кистью Ришелье. – Вы не о тех говорите и не туда смотрите!
Барон, который, конечно же, прекрасно понимал, о какой паре на самом деле вел речь кардинал, покаянно склонил голову. Уголки его губ шевельнулись.
– Королева и Бэкингем… – задумчиво произнес Ришелье, пронзая
Де Бреку снова выглянул из-за портьеры и недоверчивым взглядом оценил партнеров по танцу.
– Ну что вы, монсеньор! – ответил он. – Прекрасная музыка, прекрасный шаг, прекрасные движения; ее величество – само изящество и грациозность, его светлость – сама галантность. Что же тут может быть предосудительного?
– Вот и я так считаю, – пробурчал кардинал.
Смысл этого высказывания, а вернее – то недовольство, с которым фраза была произнесена, остался для барона загадкой. Однако уже через мгновение Ришелье снова обратился к нему:
– Сударь, я никогда не вдавался в подробности тех… методов, которые вы используете, служа мне. Я не расспрашивал вас, не выпытывал деталей. Я закрывал глаза на то, что подчас вы творили нечто невероятное с человеческой точки зрения. Я считал и по-прежнему считаю, что все эти способы не должны меня касаться, раз уж вы справляетесь с моими поручениями, какими бы сложными они ни были. – На этих словах кардинала де Бреку сделал поклон. – Но сейчас у меня возникла необходимость задать вам один вопрос… Вопрос странный, даже невозможный. И мне придется попросить вас забыть о том, что вы услыхали его из моих уст, если вашим ответом будет «нет». Вы слышите меня, сударь?
– Я весь внимание, монсеньор. И да, я клянусь честью, что никто и никогда не узнает о том вопросе, который вы соблаговолите мне задать.
Незаметным движением барон провернул в петлице нижнюю пуговицу своего камзола, а затем особым образом сложил этот миниатюрный артефакт пополам; оконную нишу окутала «сфера тишины» – еще один подарок Гвидо. Теперь никто не смог бы услышать, о чем кардинал спрашивает состоящего у него на службе дворянина.
– Скажите, друг мой, – тщательно подбирая слова, медленно начал Ришелье, и де Бреку не мог не отметить обращения «друг»; похоже, Красный герцог и впрямь попал в затруднительное положение, – есть ли в вашем… арсенале средства, позволяющие сделать так, чтобы человек потерял голову от любви?
О, это был вопрос вопросов!
Ришелье пришлось переступить через себя, свой сан и бытующие предрассудки, чтобы так открыто спросить барона об этом. Даже во времена, когда астрологи и алхимики были в почете, кардинал католической церкви обязан был оставаться в стороне от предсказателей и колдовских зелий, от ритуальных жертвоприношений и еретических культов. И если что-то толкнуло его высокопреосвященство на такую меру – значит, это что-то было важнее добровольно принятых им догм. А важнее собственного блага Ришелье неизменно ставил лишь величие короля и Франции.
Да и то, как он задал сей вопрос… Известный своими дипломатическими талантами первый министр короля Людовика способен был изъясняться одними лишь намеками, не говоря напрямую того, что подразумевалось на самом деле. Он мог рассуждать о непогоде или ценах на хлеб – и у вассалов начинали трястись поджилки; он мог всего лишь отпустить комплимент по поводу одежды – и мужественный вельможа в ужасе бежал в фамильные владения, опасаясь ареста, ссылки или даже казни. Однако сейчас Ришелье, по всей видимости, не смог подобрать таких слов и интонаций, чтобы обозначить свою потребность, не называя ее вслух. Или же не захотел ходить вокруг да около и честно заговорил с нужной персоной о необходимом. Но как же он при этом рисковал! Не меньше, чем нарядившись для сарабанды.
Но не только решимость Армана дю Плесси имела сейчас значение. Если раньше, отдавая приказ де Бреку и не вдаваясь в подробности исполнения оного, Ришелье облегчал жизнь барону, поскольку не требовал раскрыть тайну магических способностей и, как следствие, само существование Иных, то теперь де Бреку было предложено фактически открытым текстом подтвердить свою причастность к существам, стоящим по своему развитию неизмеримо выше обычных людей. Впрочем, ведь и к самому Ришелье понятие «обычный» не подходило! Вот только если его вопрос и ответ барона выплывут наружу, этому неординарному человеку будет грозить всего лишь аккуратная чистка памяти. А что Иные сделают с вампиром, раскрывшимся перед людьми, даже представить страшно.