Алекс К. Уиллис – Сбежавшие из ада (страница 14)

— Теперь мы связаны, — сказала она. — Кровью. Правдой. И будущей славой. Я не подведу.

Он поверил. Потому что альтернатива — усомниться в ней — означала усомниться в самом смысле последнего месяца своей жизни, в своём новом образе, в этой хрупкой, драгоценной иллюзии значимости.

Деньги уходили быстро. Диана постоянно была в разъездах: «Встречаюсь со звукорежиссёром», «Договариваюсь о цветокоррекции в лучшей студии», «Еду в Питер, там ключевой член жюри фестиваля». Она присылала ему отчёты — восторженные, полные уверенности. «Материал произвёл эффект разорвавшейся бомбы!», «Говорят, такого честного кино не видели годами!», «Нам гарантировали место в конкурсной программе!». Она скидывала ему «рабочие» варианты монтажа — всё те же мощные, чёрно-белые нарезки, где он выглядел то эпическим героем, то трагическим антигероем. Он смотрел на экран своего старого телефона и видел не себя, а «легенду». Ту, которую они вместе создавали.

Он перестал замечать, что все договоры, контакты, счета проходят только через неё. Что он ни разу не видел ни одного из этих «специалистов» или «членов жюри». Что студия, которую они «арендовали» для будущей московской премьеры, на фотографиях выглядела подозрительно пустой. Он верил ей. Потому что она была единственным человеком за последние годы, который увидел в нём не неудачника, а миссию.

И когда она объявила дату премьеры — особый, закрытый показ для отобранных критиков и потенциальных дистрибьюторов в той самой студии, — он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было оно. Финальный гонг. Выход на свет.

Он надел единственный приличный костюм, который жал в плечах, но зато был почти новым. Купил огромный, нелепый букет дорогих красных роз. Он шёл по вечерним улицам, и ему казалось, что прохожие оборачиваются не на неуклюжего большого мужчину с цветами, а на «героя», который вот-вот явит миру свою правду.

Он шёл на последний в своей жизни ринг. И был абсолютно уверен, что наконец-то победит.

ГЛАВА 4: Пустой экран

Студия находилась в странном месте — на самой окраине, в промзоне, среди полузаброшенных цехов и гаражей. Вечерние тени уже сгущались, превращая ржавые заборы и покосившиеся вывески в декорации к фильму ужасов. Кирилл шёл по щебню, обходя лужи с нефтяной радугой, и чувство торжественности понемногу вытеснялось лёгким недоумением. «Особый, закрытый показ» — разве он должен проходить здесь, в этом забытом Богом углу?

Он нашёл нужный номер на покоробленной от времени табличке: «Ангар №7. Складские услуги». Никаких фестивальных баннеров, никаких намёков на кинособытие. Только тяжёлые, ржавые ворота. Он толкнул их — с противным скрипом они поддались.

Внутри пахло пылью, старой краской и сыростью. Огромное, пустое пространство, освещённое лишь парой тусклых лампочек под высоким потолком. Ни экрана, ни кресел, ни проектора. Только голые бетонные стены, следы от погрузчиков на полу и где-то в углу — скомканная бумажка, одинокая, как забытая реплика.

Кирилл замер на пороге, букет роз бессмысленно свисал из его руки. Он огляделся, как боксёр на ринге, не понимая, где противник. Может, он ошибся адресом? Диана говорила именно «Ангар 7».

— Диана? — его голос гулко отдался в пустоте, никем не услышанный.

Тишина ответила ему тяжёлым, безразличным эхом.

Он сделал несколько шагов внутрь, щёлкая каблуками по бетону. Его взгляд упал на ту самую бумажку в углу. Он подошёл, поднял. Это был распечатанный на принтере кадр. Чёрно-белое изображение его собственного лица, крупно. Тот самый момент, когда он плакал, рассказывая о тренере. На обороте чьей-то ручкой было нацарапано: «Вариант 3. Монтаж для финала».

Вариант 3. Значит, были и другие. Значит, здесь что-то происходило. Но сейчас здесь не было ничего. Ничего, кроме этой бумажки, как последнего свидетельства преступления, жертвой которого он был, но не мог понять его масштаба.

Он достал телефон. Набрал номер Дианы. Автоответчик: «Абонент временно недоступен». Он написал сообщение: «Где ты? Я в ангаре. Никого нет». Сообщение ушло, но статус «доставлено» не появился. Как будто оно улетело в чёрную дыру.

Паника, холодная и липкая, начала подниматься по спине. Он обошёл весь ангар. Заглянул в единственную подсобку — там валялись пустые банки из-под краски и обрывки плёнки. Никакого оборудования. Никаких следов «лучшей студии цветокоррекции» или «профессионального звука».

Он вышел наружу, на холодный воздух. Сумерки окончательно перешли в ночь. Он стоял посреди промзоны, с букетом роз, в своём жмущем костюме, и чувствовал себя не просто дураком. Он чувствовал себя призраком. Призраком, которого только что окончательно стёрли из реальности.

Он пошёл назад, к метро, машинально сжимая в руке тот кадр. Букет он выкинул в первый же мусорный бак. Цветы, предназначенные для триумфа, упали на окурок и пустую банку, ярко-красные лепестки контрастировали с грязным пластиком.

Дорога домой была похожа на возвращение с собственных похорон. Он не думал. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он просто шёл, и каждый шаг отдавался в пустоте, которая теперь была не вокруг, а внутри него.

Квартира встретила его знакомой тишиной и запахом одиночества. Он снял пиджак, бросил его на стул. Себе на стол положил тот чёрно-белый кадр. Его собственные глаза, полные боли и доверия, смотрели на него с листка А4. Он сел и уставился в них, пытаясь понять, что произошло.

Он вспомнил все её слова. «Манифест». «Правда». «Последний шанс». «Все так делают». «Шанс для таких, как ты». Каждая фраза теперь оборачивалась другой стороной. Не вдохновляющим призывом, а холодной, расчётливой манипуляцией. Она играла на его самых больных точках: на ностальгии по славе, на страхе быть забытым, на жажде признания, на мужской гордости, которая не могла смириться с тихим угасанием.

Он взял телефон, снова попытался дозвониться. Тот же результат. Он полез в интернет, вбил её имя, название «фестиваля», которое она упоминала. Ничего. Её соцсети, которые он раньше почти не проверял, доверяя живому общению, теперь казались бутафорскими — мало друзей, странные, безличные посты. Сайт её «продакшена» выдавал ошибку 404.

Он начал искать контакты — тех самых «звукорежиссёров», «цветокорректоров». Фирмы либо не существовали, либо никто не слышал о таком проекте. Каждый новый поиск, каждый тупик забивал гвоздь в крышку его надежды.

Тогда он полез в старые письма, нашёл счета, которые она ему присылала для оплаты. Реквизиты разных ООО с туманными названиями: «МедиаАртВектор», «ФестивальИнвест». Он позвонил в банк, представился, попытался узнать что-то. Ему вежливо ответили, что информация по операциям клиента конфиденциальна. Но один знакомый, работавший в налоговой, после пары звонков навел справки и перезвонил, голос его был озадаченным:

— Кир, эти конторы… они одноразовые. Зарегистрированы на подставных лиц. Оборот по ним мизерный, а потом они просто ликвидируются. Ты что, вложился во что-то?

Кирилл промолчал и бросил трубку. Вложился. Да. Он вложил всё. Деньги, которые были последним ресурсом. И — что гораздо страшнее — свою историю. Свою боль. Своё доверие.

Он встал, подошёл к окну. Город горел огнями, жил своей жизнью, в которой не было места его краху. Он обернулся, взгляд упал на сервант. На кубки. На фотографии былых побед. Они смотрели на него теперь не как трофеи, а как насмешка. Все эти победы, весь этот путь — чтобы в итоге сесть в лужу, расставленную девчонкой с камерой.

Ярость нахлынула внезапно, сокрушительной волной. Он зарычал, свирепо, по-звериному, и резким движением смахнул все кубки с полки. Они с грохотом полетели на пол, один отскочил, ударив его по ноге. Он не почувствовал боли. Он чувствовал только всепоглощающее, бессильное бешенство. Он схватил стул и швырнул его в стену. Потом ещё. Он крушил свою же квартиру, свою же жизнь, пытаясь разрушить эту невыносимую реальность, в которой он был не героем, а лохом. Последним, наивнейшим лохом.

Когда силы кончились, он стоял, тяжело дыша, посреди хаоса из осколков, погнутых рамок и перевёрнутой мебели. Ярость ушла, оставив после себя вакуум. Пустоту ещё более чёрную, чем в том ангаре.

Он медленно опустился на пол, прислонился к разбитому серванту. Взял в руки ближайший кубок. Потрогал вмятину на боку. «Чемпион области». Области, которой, кажется, больше не существовало. Как и того чемпиона.

Он сидел так долго, пока холод от пола не просочился сквозь брюки. Он думал о деньгах. О долгах. О том, что скоро придётся отвечать перед банком, перед которыми у него теперь не будет ни квартиры, ни машины. Но эти мысли были туманными, далёкими. Главная боль была не в них. Главная боль была в том, что его «использовали». Что его слёзы, его откровения, его самое сокровенное — всё это было не ценно само по себе. Это было сырьём. Расходным материалом для какого-то чудовищного спектакля, финал которого он так и не увидел.

Он поднял тот чёрно-белый кадр своего лица. Поднес к глазам. Раньше в этих глазах он видел боль, которую она «поняла». Теперь он видел только глупость. Наивную, вселенскую глупость человека, который поверил, что его агония может кому-то быть интересна как искусство, а не как способ опустошить его карманы.