Алекс К. Уиллис – Сбежавшие из ада (страница 11)

Она сидела в читальном зале, среди пыльных фолиантов, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Он растворился. Как дым. Как мираж. Всё, к чему она прикасалась, рассыпалось в прах.

Пункт третий: Она сама. Вернувшись в офис, она села за компьютер, отбросив все дела «Орбиты», которые теперь висели на ней тяжким, невыполнимым грузом. Она открыла файлы с его «рассказами». Тот самый, первый, о смотрителе и переменной звезде. Она скопировала отрывок, самый пронзительный, и вбила его в поисковик. Система выдала сотни тысяч результатов. Ничего. Она сузила поиск, стала вводить уникальные словосочетания. «Свет взрыва был ещё в пути». Ничего.

И тогда она сделала то, чего не делала никогда — полезла в глубины специализированных форумов любителей старинной фантастики. Порылась в оцифрованных архивах советских журналов. И нашла.

Не сразу. Через три часа безумного, лихорадочного поиска, когда глаза уже болели от напряжения, она наткнулась на архив журнала «Знание — сила» за 1973 год. В номере за октябрь был рассказ «Последний цикл Цефеиды» авторства некоего Аркадия Ветлугина, забытого инженера-писателя. Она открыла сканированные страницы и начала читать.

Слово в слово. За исключением имён и пары описаний, это был тот самый текст. Тот самый гениальный, пронзительный рассказ, от которого у неё потекли слёзы. Плагиат. Блестящий, бесстыдный, идеально отобранный плагиат. Не просто вдохновение — прямое, дословное заимствование забытого текста, выуженного из небытия, чтобы растрогать именно её, ценительницу «настоящей» литературы.

Она, задыхаясь, проверила другие его «отрывки». Фрагмент про космонавта и слёзы нашёлся в малотиражном сборнике «Космические были» 1981 года. История про девушку и вероятность — в журнале «Юный техник» за 1976-й. Всё. Всё было ворованным. Он не писал. Он «составлял». Как диджей, делающий сэмплы. Он изучал её вкус, её боль, её библиотеку и создавал идеальный микс из чужих слов, который звучал для неё как голос родственной души.

Мария откинулась в кресле. Кабинет поплыл. Её тошнило. Это было хуже, чем кража денег. Деньги можно заработать. Это было надругательство над самой её сутью. Он взял её любовь к слову, её профессиональное чутьё, её тоску по глубине — и использовал как инструмент, чтобы вскрыть её. Он играл на ней, как на редком, сложном инструменте, зная, какая нота вызовет слёзы, какая — доверие, какая — желание спасти.

Внезапно она вспомнила его брата. Историю про лейкемию. Была ли она тоже украдена? Из какого-нибудь забытого дневника или сентиментального романа? Или это была единственная правда в этой пирамиде лжи — реальная боль, которую он использовал как самую надёжную валюту?

Неважно. Неважно уже ничего.

Она встала, подошла к окну. Начался дождь. Город за стеклом был серым, мокрым, абсолютно реальным и абсолютно безразличным. Там, в этой реальности, у неё было издательство на грани краха, коллектив из пятнадцати человек, ждущих зарплату, репутация, которую вот-вот начнёт крушить слух о её «безрассудной афере». Там были те двое «музейных» — настоящие ли они были? Или тоже часть спектакля? Была ли хоть капля правды в этой истории с картой и музеем? Может, они были его сообщниками, чтобы усилить давление, сделать угрозу осязаемой?

Голова шла кругом. Она не могла отличить правду от вымысла. Вся её реальность оказалась заражённой этой чумой обмана.

В дверь постучали. Она вздрогнула. Сердце заколотилось. «Они?»

Вошла Катя, её помощница, с лицом, полным беспокойства.

— Мария Викторовна, вы тут? Наталья Петровна из бухгалтерии… она в панике. Говорит, пришло уведомление из банка о блокировке одного из наших счетов по запросу… какой-то федеральной службы. И звонили из типографии, требуют предоплату за следующий тираж, иначе снимают с печати. И… автор, тот самый, старый, он узнал, что аванс ушёл не ему, и грозит судом и чёрным пиаром. Что делать?

Голос Кати звучал издалека, как из туннеля. Мария смотрела на её испуганное, юное лицо и думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, где-то, возможно, в тёплой стране, человек по имени Лев (если это было его имя) тратит её три миллиона. Пьёт дорогое вино. Смеётся. А может, он уже работает над следующей «Марией». Ищет новую одинокую женщину с тоской по звёздам и с деньгами на счету.

— Мария Викторовна?

— Выйди, Катя, — тихо сказала Мария. — И закрой дверь.

Девушка, смущённая, выскользнула наружу.

Мария медленно обернулась к своему столу. На экране компьютера всё ещё был открыт архив журнала «Знание — сила». Улыбающееся лицо какого-то советского рабочего на обложке. Рядом — свёрнутая в трубку поддельная карта звёздного неба. И пустой чайный стакан.

Она подошла, взяла карту. Развернула её ещё раз. Вгляделась в эти тщательно прорисованные, фальшивые звёзды. В надпись «Nihil sine causa». Ничто без причины.

Причина была. Она сидела в ней самой. В её пустоте. В её жажде чуда. В её высокомерной уверенности, что её-то, с её вкусом и интеллектом, не проведешь. Он нашёл её самую уязвимую точку — не кошелёк, а душу — и нажал на неё с хирургической точностью.

Она не заплакала. Слёзы были для живых, для тех, кто ещё может чувствовать боль. Она чувствовала только холод. Вселенский, космический холод пустоты, в которую её вытолкнули.

Она подняла глаза к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая огни города. Звёзд не было видно. Их не было видно уже давно. Она просто раньше не хотела этого замечать, предпочитая смотреть на красивые, далёкие огни, свет которых шёл из несуществующего прошлого.

Она потушила свет в кабинете и осталась стоять в темноте, глядя в своё отражение в чёрном стекле. В отражении смотрела на неё не успешная владелица издательства, а дура. Величайшая, наивнейшая дура, которая приняла блестящую мишуру за свет далёких солнц.

И самое страшное было даже не в потере денег или репутации. Самое страшное было в том, что теперь, глядя на любое искреннее слово, на любой проблеск глубины, она всегда будет задаваться вопросом: а не плагиат ли это? Не спектакль ли? Не готовят ли и для неё новый, идеально выверенный «Синдром Стокгольмского планетария»?

Он отнял у неё не только три миллиона. Он отнял у неё способность верить в созвездия. И в людей, которые на них смотрят.

Конец. Больше смотреть было не на что. Только на чёрную дыру, которая теперь зияла в центре её собственной вселенной, безжалостно затягивая в себя все прошлые смыслы, все надежды, весь свет.

«ЗЕРКАЛО ДЛЯ ГЕРОЯ»

«Самое трудное - победить себя.»

Олег Вещий.

ГЛАВА 1: Отскок от дна

Воздух в «Спартаке» был густым, как кисель, — запах пота, старых матов, дешёвого антисептика и пыли. Кирилл Петрович стоял посреди зала, скрестив руки на груди, и наблюдал, как пятнадцатилетний Димка, сутулясь и глядя куда-то в пол, делал жим лёжа со смехотворным весом.

— Лопатки сведи, — сипло бросил Кирилл. Голос, когда-то ревущий на весь стадион, теперь был похож на скрип ржавой двери. — Не спину горби, а грудь колесом. Ты не улитка, черт возьми.

Димка что-то пробормотал, не отрывая взгляда от потолка, усеянного пятнами от протечек. Он сделал ещё два жима и шлёпнулся на скамью, тут же хватая телефон. На экране мелькнули яркие краски какой-то игры. Кирилл вздохнул. Этот звук — тяжёлый, влажный выдох — стал его новой визитной карточкой. Раньше он рычал. Теперь — вздыхал.

Его собственное тело, когда-то отлаженный механизм из стали и грёз, теперь было складом старых поломок. Колено ныло на погоду, плечо щёлкало при каждом резком движении, а по утрам он минуту раскачивался на краю кровати, собираясь с духом, чтобы встать. Ему было пятьдесят. По паспорту. По ощущениям — все восемьдесят.

Он прошёл мимо рядов тренажёров, мимо зеркальной стены. Мельком глянул. В отражении шагал крупный, грузный мужчина в потёртом спортивном костюме, с лицом, которое не старело, а оплывало, как свеча. Глаза, когда-то жёсткие, как дробь, теперь были мутными и усталыми. «Герой», — с горькой усмешкой подумал он. «Настоящий герой нашего времени. Способен поднять банку пива и опустить самооценку.»

Его слава лежала дома, в серванте за стеклом, которое он уже год не протирал. Кубок области по боксу в тяжёлом весе. Пожелтевшие вырезки из газет с заголовками «Титан Кирилл Петров нокаутировал…». Теперь «титана» звали «дядей Кирой», а его нокаутирующий удар он демонстрировал разве что комарам на своей кухне.

Вечером, в своей двушке в панельной хрущёвке, он сидел перед телевизором, не видя его. На столе стояла тарелка с холодной котлетой и стакан. Он налил себе дешёвой водки, выпил залпом, морщась. По каналу шло какое-то ток-шоу. Ярко одетые, гладкие мужчины и женщины кричали друг на друга о «мужской ответственности» и «феминитивах». Кирилл выключил звук. Тишина в квартире была гулкой, как в склепе. Она заполняла собой всё пространство между пыльными кубками на полке и его собственным телом на диване.

Мир «настоящих мужчин», где ценились сила, честность, умение терпеть боль и держать слово, — этот мир скончался. Остались эти… «говорящие головы» с подкастами. Менеджеры среднего звена, пахнущие не потом, а парфюмом, обсуждающие «аффирмации». Он был реликтом. Живым ископаемым, застрявшим в эпохе, которую все благополучно забыли. И хуже всего было то, что он начал сомневаться: а был ли тот мир вообще? Может, и правда, он просто тупой качок, не вписавшийся в прогресс?