Алекс Хай – Битва талантов (страница 40)

— Александр Васильевич, — голос Дяди Кости был бодрым и деловым. — Есть превосходные новости. Табакерка выкуплена.

Я выпрямился. Усталость мгновенно отступила.

— Мой человек в Вене закрыл сделку с бароном фон Ридлем за три дня, — продолжал Дядя Костя. — Барон, видимо, был рад избавиться от вещи — деньги ему нужнее антиквариата. Фотографии табакерки были отправлены в Стамбул. Февзи-бей осмотрел, подтвердил готовность её приобрести.

Отличные новости.

— Когда предполагается обмен? — спросил я.

— Вот тут есть нюанс. — Дядя Костя чуть понизил голос. — Февзи-бей — человек старой школы. Он не отдаст жемчужину посреднику. Только лично покупателю. Хочет посмотреть в глаза человеку, для которого предназначен камень. Турецкая традиция, уважение к сделке.

Ну, здесь мы с Февзи-беем думали в одном направлении. Я тоже не был готов брать кота в мешке.

Я прикрыл глаза. Из-под закрытых век проступила мастерская — лотки с чешуйками, лупа, надфиль. Каждый день на счету. Каждый час.

И Стамбул.

Поездка выбьет меня из рабочего графика минимум на пару дней. Пятьдесят-семьдесят пять камней, которые не будут закреплены. При отставании в двести штук — это было как бежать марафон с гирей на ноге.

Но жемчужина — центральный элемент. Без неё яйцо — не «Жемчужина мудрости», а дракон с пустой пастью. Красивый, но бессмысленный.

К тому же аукцион в Бахрейне стартует через неделю. Если стамбульская сделка сорвётся, нужно успеть на аукцион. Если состоится, бахрейнский вариант отпадает, и тогда можно будет спокойно работать. В любом случае решать нужно сейчас. Завтра будет поздно.

— Я полечу. Когда Февзи-бей готов встретиться?

Дядя Костя явно улыбнулся.

— Послезавтра. Мой человек в Стамбуле всё организует: встреча, ювелир-оценщик, обмен, юрист. Закладывайте минимум два дня — османское гостеприимство предполагает, что вы будете праздновать сделку.

Что ж. Перелёт, встреча, проверка камня, обмен, уважение хозяйского гостеприимства, обратный перелёт. Плотно, но реально. Если не случится ничего непредвиденного.

Впрочем, в моей жизни непредвиденное случалось с регулярностью рассвета.

— Я возьму билеты на утро четверга, — сказал я.

— Отлично, — Дядя Костя помолчал секунду. — Александр Васильевич, мой грек в Стамбуле — Никос Ставридис — надёжный человек. Тридцать лет в деле, у него множество контактов. Он встретит вас в аэропорту и проводит к Февзи-бею. Табакерка будет у него, мои люди переправят её в Стамбул.

— Благодарю, Константин Филиппович.

— Удачи. И покажите мне потом эту чудо-жемчужину. Хочу увидеть, ради чего мы затеяли всю эту османскую оперу.

— Непременно, — улыбнулся я и попрощался.

Глава 20

Стамбул встретил нас теплом.

После петербургских плюс восьми здешние двадцать градусов ощущались как курорт. Воздух пропах морем, жареными каштанами и пряностями. За стёклами аэропорта синело небо — настоящее, яркое, без привычной петербургской дымки, которая превращала любой пейзаж в акварель.

Я снял пиджак и перекинул через руку. Штиль, разумеется, остался в своём — застёгнутом, как броня. Подозреваю, он не снял бы пиджак и на экваторе. Это была не одежда — это была философия.

У выхода из терминала нас ждал человек. Невысокий, полноватый мужчина лет пятидесяти пяти, с густыми чёрными усами и лицом, на котором южное добродушие уживалось с торговой хваткой. Светлый льняной костюм, мягкие туфли, золотая цепочка на запястье. Руки у него были крупные, но с подвижными тонкими пальцами.

— Господин Фаберже! — он раскинул руки, словно мы были знакомы двадцать лет, а не двадцать секунд. — Никос Ставридис, ваш покорный слуга и помощник! Добро пожаловать в Стамбул! Надеюсь, добрались без происшествий?

Рукопожатие перетекло в полуобъятие, потом в похлопывание по плечу. Южная экспрессия — после петербургской сдержанности ощущалась как горячий душ после ледяной купели. Штиль наблюдал за происходящим с выражением человека, которого попросили обнять кактус.

— А это, должно быть, ваш… — Никос оценивающе посмотрел на Штиля, подбирая слово.

— Помощник, — подсказал я.

— А… Помощник! — грек расплылся в улыбке и протянул руку Штилю. Штиль пожал её — коротко, сухо, одним движением. Никос, кажется, не обиделся. Видимо, привык к северному темпераменту.

— Машина ждёт! Прошу! У нас впереди прекрасный день!

Его «Мерседес» — винтажный, цвета слоновой кости — стоял у выхода на привилегированной парковке. Никос сел за руль и повёл машину, одновременно рассказывая о городе — жестикулируя обеими руками, что при скорости шестьдесят километров в час выглядело как акробатический номер. Штиль на переднем сиденье рефлекторно вжался в дверцу. Я его понимал.

Стамбул за окном разворачивался, как свиток. Узкие улочки с лавками, перетекающие в широкие проспекты с трамваями. Минареты мечетей — тонкие, острые, как иглы, — поднимались над крышами. Базары, кофейни на каждом углу, рыбаки на мосту через Золотой Рог. Запах жареной рыбы с набережной, крики чаек, гудки паромов. Город, в котором Европа и Азия не просто соседствовали — они переплетались, как нити в ковре. А Босфор лежал между берегами — синий, блестящий, равнодушный ко всем империям, которые поднимались и падали на его берегах.

Гостиница оказалась небольшой, но чистой и удобной — в европейском квартале Бейоглу, на тихой улочке в двух шагах от Истикляль. Мы оставили вещи, я принял душ и переоделся. Встреча с Февзи-беем была назначена на шесть вечера, и до неё оставалось несколько часов.

— Никос, — сказал я, спустившись в холл. — Прежде чем мы поедем к Февзи-бею, я хотел бы увидеть табакерку.

Грек кивнул — он ждал этой просьбы.

— Конечно, дорогой друг. Она в банке, в ячейке. Отсюда всего десять минут езды.

Банк занимал солидное здание в деловом квартале Шишли, с мраморным фасадом и охраной у входа. Впрочем, формальности здесь были вполне европейские — тщательная проверка документов, спуск в хранилище, строгое следование регламентам.

Никос открыл ячейку и достал чёрный кейс с кодовым замком, затем набрал комбинацию, и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши лежала в углублении из тёмного бархата.

Я замер.

Маленькая, она легко умещалась на мужской ладони. Работа тонкая, изящная. Золото, покрытое перегородчатой эмалью: бирюзовый, рубиновый, изумрудный — цвета османского дворца, цвета Босфора на закате. Крышка была инкрустирована рубинами и мелкими бриллиантами в геометрическом узоре — звёзды, полумесяцы, переплетённые арабески. На дне — клеймо мастера и надпись арабской вязью, вытравленная в золоте.

Пять веков. Эта вещь помнила руки великого визиря Сулеймана Великолепного. Помнила дворцовые интриги, казни, триумфы, закаты над Константинополем. Пережила падение империи, войны, свержения династий — и лежала здесь, в стамбульском банковском хранилище, такая же яркая, как в день создания.

Я был ювелиром полтора века. Я держал в руках работы Бенвенуто Челлини, императорские регалии, камни, которым тысячи лет. Но эта табакерка заставила меня задержать дыхание. Не потому что она была дорогой, а потому что она была живой. Каждый предмет такого возраста несёт на себе отпечаток всех, кто его касался. Эмаль хранила тепло пяти столетий.

— Подлинность? — спросил я, не отрывая взгляда от табакерки. Хотя я и так чувствовал, что она была настоящей.

Никос протянул папку. Результаты экспертизы — независимый оценщик из Вены и турецкий историк-искусствовед. Заключение гласило: подлинник, XVI век, османская работа, предположительно дворцовая мастерская Топкапы. Провенанс — документирован до XVIII века, далее — через частные европейские коллекции. Легальность чистая.

Я закрыл папку и кивнул.

— Полагаю, Февзи-бей будет счастлив.

Никос улыбнулся.

— О, вы даже не представляете, дорогой друг. Он двадцать лет искал эту вещь. Двадцать лет пытался до неё добраться!

Мы закрыли кейс и вернули его в ячейку — до вечера. Потом Никос повёз нас обедать на набережную Эминёню, где в крошечном ресторанчике без вывески подавали свежую рыбу, только что выловленную из Босфора. Жареная скумбрия на хрустящем хлебе, салат из томатов с сумахом, айран в запотевших стаканах. Простая еда — и одна из лучших, что я ел за последние месяцы. После четырнадцатичасовых смен в мастерской, где обедом служил бутерброд, съеденный над верстаком, — это был праздник для желудка.

Штиль ел молча, но с заметным удовольствием. Видимо, даже его железный организм оценил стамбульскую кухню.

Без четверти шесть мы забрали кейс из банка и поехали к Февзи-бею.

Вилла стояла на европейском берегу Босфора — в районе Йеникёй, среди старых платанов и каменных оград, за которыми прятались особняки османской знати. Улочки здесь были узкими, тенистыми, пахли жасмином и морем.

Ворота — кованые, с полумесяцем на вершине — были распахнуты. За ними открывался сад, от которого у любого ландшафтного дизайнера случился бы профессиональный обморок.

Розы — десятки сортов, от белоснежных до почти чёрных. Гранатовые и лимонные деревья в керамических горшках. Олеандр, жасмин, глициния. Симпатичный мраморный фонтан в окружении нескольких скамеек. И запах… Такого запаха не бывает в Петербурге: сладкий, тёплый, густой, от которого кружилась голова.

Сама вилла выглядела внушительно. Белые стены, арочные окна с деревянными ставнями, балконы с коваными решётками. Не дворец, но и не простой дом. Что-то среднее — обиталище человека, который мог бы позволить себе дворец, но на пенсии предпочёл уют.