Алекс Хай – Битва талантов (страница 42)

— Ибрагим был греком по рождению, — рассказывал Февзи-бей, покачивая бокал. — Попал во дворец мальчиком, стал другом наследника, а потом — вторым человеком в империи. И погиб от того же, что вознесло его: от близости к трону. Чем ближе к огню — тем больше шанс обжечься.

— Знакомая история, — заметил я. — У нас в Петербурге тоже хватает дворцовых интриг. Масштаб поменьше, но принцип тот же.

Февзи-бей рассмеялся.

Я рассказал ему о проекте драконьего яйца — без деталей, но достаточно, чтобы он оценил масштаб. Описал дракона, чешуйки, самоцветы. И жемчужину в его пасти — символ мудрости, венчающий всю работу.

Старик слушал, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который я видел, когда он брал в руки табакерку.

— Жемчужина мудрости в пасти дракона… — повторил он. — Красивый образ. Достойный императора. Я рад, что мой камень послужит такому делу.

На десерт подали кюнефе — горячий сыр в хрустящем тесте, пропитанном сиропом. Звучало странно, на вкус — божественно. И чай — снова в стаканчиках-армуду, с лимоном и мятой.

Прощание вышло тёплым. Февзи-бей проводил нас до ворот, пожал мне руку обеими ладонями — по-восточному, от сердца.

— Приезжайте ещё, Александр Васильевич. Мой дом для вас всегда открыт.

— Благодарю, Ахмет-бей. Это был незабываемый вечер.

Он кивнул. Ворота закрылись. Мы сели в машину Никоса.

— В банк, — сказал я.

Никос не спросил зачем. Умный человек. Жемчужина такой ценности не должна ночевать в гостиничном номере, даже в хорошем. Только в банковской ячейке, за бронированной дверью, под охраной.

В банке оформили ночное хранение. Шкатулку из палисандра положили в ячейку, я запер замок и убрал ключ во внутренний карман пиджака, поближе к телу.

Штиль ждал в машине — молчаливый, бдительный, неизменный. Увидев меня, не спросил «как прошло?» — по моему лицу всё было ясно.

— В гостиницу, — сказал я Никосу.

Машина двинулась по ночному Стамбулу. За окнами — огни, минареты, мосты. Тёплый ветер с Босфора трепал занавески в открытых окнах кафе. Где-то играла музыка — что-то восточное, тягучее, красивое.

Завтра — юридическая контора, подписание документов, обратный рейс. Послезавтра — мастерская, чешуйки, дракон. Полторы тысячи камней и два месяца до финала.

Но главное — «Жемчужина мудрости» обрела свою суть.

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Впервые за две недели позволил себе выдохнуть по-настоящему. Стамбульская ночь пахла жасмином и морем, и мне подумалось, что жизнь — при всей её привычке подкидывать сюрпризы — иногда бывает справедлива.

Иногда.

Глава 21

Жемчужина лежала в сейфе мастерской — в палисандровой шкатулке Февзи-бея, завёрнутой дополнительно в бархатную ткань. Двадцать миллиметров лунного света, проделавшие путь из Бахрейна в Стамбул, а оттуда — в Петербург, в мой внутренний карман, под присмотром Штиля, через четыре часа полёта и сорок минут езды от аэропорта. Ни разу за всё время шкатулка не покидала расстояния вытянутой руки.

Теперь она ждала своего часа. До финальной сборки жемчужина не была нужна — сначала чешуйки, камни, контуры. Пасть дракона примет свою добычу последней.

А пока — работа.

За два дня моего отсутствия команда не простаивала. Егоров закрепил шестьдесят камней высшего порядка — бриллианты и рубины, каждый на своём месте, каждый проверенный трижды. Воронин завершил полировку последних секций дракона и — главное — провёл первую примерку.

Я узнал об этом, когда спустился в мастерскую утром после возвращения из Стамбула.

Яйцо стояло на центральном верстаке в специальном держателе. Но выглядело оно иначе, чем два дня назад. Ибо теперь на нём был дракон.

Золотой, сияющий, почти живой.

Пятнадцать сантиметров золота обвивали серебряное тело яйца от основания к вершине. Мощное тело с проработкой каждой чешуйки — ни одна не повторяла другую, как в природе. Лапы с когтями вцепились в серебряные бока — пять пальцев на каждой, каждый коготь отлит и подогнан отдельно. Хвост спиралью уходил вниз, к будущему облачному основанию. Грива развевалась, как на ветру. А голова — величественная, не злобная, с раскрытой пастью на самой вершине — смотрела вверх, к небу, как и полагается дракону, символизирующему восхождение.

Пасть была пуста. Жемчужина ляжет туда последней. Но даже без неё…

Половина чешуек уже были на месте — нижняя часть яйца сверкала серебряными пластинками с камнями. Изумруды бросали зелёные искры. Сапфиры отливали холодным синим. Рубины горели, как угольки. Бриллианты ловили каждый луч света и разбрасывали радужные блики по стенам мастерской. А между ними — александриты, которые при дневном свете были зелёными, а под огнями ламп наливались пурпуром.

Верхняя половина ещё оставалась голой — серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя — только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.

Мы стояли вокруг верстака вчетвером — я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.

Воронин — человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, — произнёс:

— Боже мой…

Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.

Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Иногда я не могу поверить, что всё это — наша работа, — тихо произнёс он.

— Потому что это шедевр, — отозвался я. — Настоящий, который войдёт в историю.

Егоров молча поправил чешуйку на боку яйца на миллиметр вправо, чтобы она легла ровнее. Профессионал до мозга костей: даже в момент созерцания шедевра — рабочий жест. Я его за это уважал.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказал:

— Ладно, господа. Любоваться будем в июне. А сейчас — за работу.

И мы вернулись к верстакам.

Дни слились в один бесконечный поток — чешуйки, камни, лупа, штихель, перерыв, снова чешуйки.

«Осадный режим» продолжался. Мы с Егоровым работали бок о бок, каждый на своём участке: я — камни среднего порядка, он — высшего. Воронин гнал конвейер чешуек, не сбавляя темпа. Отец контролировал общее качество и параллельно работал над облачным основанием из белого нефрита.

Цифры медленно, но верно сходились. Двадцать два камня в день от меня, пятнадцать от Егорова, десять от отца. Отставание сокращалось — не так быстро, как хотелось, но сокращалось.

И всё бы шло нормально, если бы не отец.

Я заметил это не сразу. Или, вернее, заметил, но поначалу не придал значения — списал на усталость, общую для всех. Мы все были измотаны: четырнадцать часов в день шесть дней в неделю — не курорт. Но отец выглядел хуже остальных. И причина была очевидна: он тянул двойную нагрузку.

Днём — мастерская. Двенадцать часов за верстаком, с лупой, с надфилем, с камнями. Утром — тренировка с Барсуковым: час стихий, час комбинаций, час восстановления. Вечером — домашние упражнения: спираль, контроль, баланс четырёх элементов.

Для пятидесятидвухлетнего мужчины, пусть и крепкого, это был режим, рассчитанный на людей вдвое моложе. Организм справлялся, но на пределе. И предел подходил всё ближе.

Первой забила тревогу мать.

Лидия Павловна пришла в мастерскую в четверг после обеда — принесла эскизы для яйца Дяди Кости, над которым потихоньку работала в свободное время. Отец сидел за верстаком, склонившись над нефритовым облаком. Мать посмотрела на него — и я увидел, как изменилось её лицо.

Она ничего не сказала. Положила эскизы на стол, поцеловала отца в макушку и ушла. Но через десять минут, когда отец отлучился на обед, вернулась — и нашла меня.

— Саша, — сказала она тоном, от которого мне захотелось встать по стойке «смирно». Мать редко повышала голос, но когда говорила вот так — тихо, ровно, с отточенными, как скальпель, словами, — это было страшнее любого крика. — Посмотри на своего отца. Внимательно посмотри.

Я вспомнил то, что видел последние дни и на что пока что закрывал глаза.

Серый цвет лица — не усталый, а именно серый, как у людей с хроническим недосыпом. Тени под глазами. И руки. Дрожь — лёгкая, едва заметная, как рябь на воде. Для обычного человека — пустяк. Для ювелира со временем могло стать катастрофой.

— Ты загоняешь его, — продолжала мать. — Мастерская и тренировки одновременно — это слишком. Он уже не молод, Саша. Если сорвётся сейчас, не будет ни экзамена, ни яйца, ни конкурса. Ты это понимаешь?

Я понимал. Разумеется, я понимал. Но сроки всё ещё нас поджимали. На проекте можно найти замену Холмскому, даже, пожалуй, Воронину. Но нельзя найти замену Фаберже.

— Я разберусь, мама.

— Разберись, — она посмотрела на меня тем взглядом, который матери приберегают для особых случаев. — И быстро.

Она ушла. А я стоял у верстака и думал.

Девятый ранг был нужен уже в мае. Без него настройка артефактных контуров на яйце невозможна — для работы с камнями высшего порядка в полном объёме требовался мастер девятого ранга. Отец — единственный кандидат. Отменить тренировки — значит похоронить экзамен. Сохранить нынешний режим — значит похоронить отца.

Нужен баланс. Как земля и огонь в раскалённом столбе: одно без другого невозможно, вместе — на грани разрушения.