Алекс Гор – Мистика странствий. Юго-восточные путешествия. Записи о сверхвозможностях человеческого сознания. Часть II (страница 5)

– Не знаю, попытайтесь, может, вы прорветесь.

Он раскладывает карту-схему, довольно бестолково сделанную, зато цветную и с картинками. Право, индусы, они как дети даже в серьезных делах полиграфии! Но у меня и такой нет. Еду, что называется туда, не знаю куда. Теперь хоть имею представление об истоках Ганги, текущих в своих извилистых долинах. Считается, что за свою жизнь любой верующий индиец обязан посетить все четыре истока и еще долину цветов, расположенную пятой замыкающей точкой в ряду святых мест под снежными вершинами. В раздумьях разглядываю развернутое передо

мной художественное изображение горной местности, потом предлагаю украинцу: «Друг, а может продашь карту?» Тот долго размышляет и уступает ее мне за пятьдесят рупий. «У меня еще одна есть», – добавляет он.

– А на Яномотри пускают? – спрашиваю.

– Нет, на Яномотри тоже не пускают.

– А сколько еще до Гонготри?

– Километров пятьдесят.

– Что? – я даже присвистнул. – Едем уже семь часов и еще пятьдесят километров? Ладно, все равно рискнем, – говорю я и зову водителя к машине.

Под конец пути время становится растянутым, длиною в вечность. По километровым столбам считаю, сколько осталось до Гонготри – 10 км, 9 км, 8 км… Господи, когда уже приедем! Словно в другое измерение попали… Пытаюсь медитировать, полностью убирая образы и мысли – и время идет быстрее.

И вот указатель: «Национальный заповедник Гонготри». На склоне кедровый лес. Сквозь деревья видны разреженные домишки. Въезжаем на вытянутую площадку вдоль ряда низких гостиниц. Все они под замком, людей нигде нет. Впереди красно-золотистая индуистская арка. Подъезжаем к ней. Тут же к нам подходят трое в обычной гражданской одежде (украинцы предупреждали, что полиция на Гонготри какая-то странная – форму не носит). Один с пузиком деловой, много говорит и жестикулирует с напарниками. Как бы между делом, нам поясняют, что нужно отсюда уезжать.

– Я русский журналист, – отвечаю, и хотел бы пройти к источнику.

– А разрешение есть?

– Разрешения нет.

– Тогда нельзя.

Кое-как удалось уговорить старшего оставить машину на площадке и пройти к храму. За аркой в траншее люди в грязной одежде что-то копают. Дальше по бокам узкой улочки тянутся закрытые гостиницы и гестхаусы. Непривычное зрелище, когда поселок без людей. Городок вымер. Мы проходим дальше по реке, оставляя позади храм и пустой строящийся ашрам. Тропой между желтеющих кустарников стараемся подняться как можно выше, надеясь, что за нами следить не будут. Встречаем на тропе прогуливающегося пожилого свами, он во всем оранжевом. Взгляд его необычен, в глубине глаз открывается космос… Я кланяюсь ему, он, чуть улыбнувшись, поднятием руки приветствует меня. Потом вижу другого в оранжевом. Он молод и глаза его очень живые. Отшельник широко улыбается и быстро проходит мимо меня по тропе – только пятки босых ног мелькают. Куда он торопится? Он же монах или свами…

«Ладно, думаю, не будем святым людям мешать, надо убираться». Спустившись к Ганге, остаюсь с ней наедине, стараюсь убрать все мысли и слиться с ее вибрациями сердцем. Чувствую проникающую в меня энергию, ощущаю ее густую субстанцию физически. Что это? Направленная на человека из недр гор сила? Или самовнушение? Или река, правда, как сказано в санскритских текстах, течет не с гор, а с неба…

Ну, пора идти. Наливаю в пластиковую бутылку воду, которую повезу в Москву, и зову стоящего на тропе водителя в обратный путь.

Возвращаясь к машине, мы заходим в храм. Он закрыт. Тот свами, который торопился, сложив руки, сидит в медитативной позе на ступеньках, позади которых скульптуры индуистских божеств. Лицо его обращено к храму. Куда он торопился? – спрашиваю себя. – К Богу? Но разве в вечности существует время? Оно выдумано человеческим умом. Когда в голове появляется прошлое, будущее и настоящее – оно имеет образы, форму, время. Когда ум убирается, время исчезает, так мне представляется… Однако я тут же задумываюсь, есть ли время у высшего сознания? Ведь оно периодами разворачивает и сворачивает вселенные, создает миры и их обитателей. Длительность этих периодов исчисляется югами, что равно десяткам тысячелетий. Но людской ум все привязывает. У высшего же сознания привязанности нет.

Когда возвращаемся к машине, к Батрану как репей прицепляется молодой человек в зеленом свитере. Он уводит его в каморку. Я не сразу понимаю, что это полицейский. Он долго мурыжит Батрана. Водитель возвращается расстроенный. Садится за руль, и мы едем.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Оштрафовали на две тысячи рупий…

– Что!? – возмущаюсь я. – Зачем ты отдал деньги? Нужно было позвать меня. Мы же договорились с начальником, что пройдем к храму!

Батран молчит подавленно, вздыхает. Я не знаю, что делать. Может он считает, что я запросто дам ему эти две тысячи в придачу к шести, которые обещаны за трехдневную поездку? Я чувствую, что сильные энергии гор создают для меня испытания… Но знаю точно (это пришло откуда-то изнутри), что в святых местах волноваться и создавать себе проблемы нельзя. Еще раз даю себе установку, что нужно больше пребывать в состоянии не ума, как бы во сне, только тогда поездка сложится без всяких проблем. Вспомнились слова Сумирана – на сатсанге он говорил именно об этом: «Ум с самого вашего детства сильно отождествил себя с вашим телом. Ребенку с рождения внушают: ты Вася, ты Вася, а на самом деле он не Вася, а нечто другое. Сон есть та же жизнь в другом измерении, где вы больше выступаете в роли наблюдателя, даже когда с вами происходят там какие-то события». Помня слова учителя, я снова выделяю в себе наблюдателя и без предвзятости слежу за своим телом, его мыслями как бы со стороны, не принимая их близко к сердцу. Потом вообще отключаю ум и долго занимаюсь пранаямой, чтобы встреча с местами силы не прошла даром.

Солнце скрывается за пиками, на горы ложатся темно-синие тени, в ущелье становится темно. Батран включает фары.

– Надо подыскивать ночлег, – говорю.

Проезжаем один крошечный поселок, другой – нигде ни гостиницы, ни гестхауса. Может быть летом какая-нибудь хибара и работала как ночлежка паломников, но сейчас не сезон. Дорога спускается вниз к Ганге, потом, огибая лесистый отрог, вновь вьется в гору. Хочется сильно есть и пить одновременно – во рту с утра, кроме двух маленьких, очень острых самос, ни маковой росинки. Вижу очередной водопадик и торможу Батрана, жадно припадаю губами к живительной струе. О-о-о! Какой кайф пить прямо из источника! Водитель у меня выносливый, как раб. Ни есть, ни пить не просит, хотя я ему не раз с утра предлагал остановиться перекусить.

Когда дорога в очередной раз приблизилась к Ганге, на ее берегу вижу закрытые торговые ряды, а по другую сторону дороги ряды взбирающихся по склону домов и долгожданную надпись «HOTEL». «HOTEL» – сильно сказано, но я, выйдя из машины, сразу начинаю взбираться по узкой каменной лестнице между убогих строений.

Вот и низенький вход, затем гостевой холл, он же – обшарпанная, с прокопченной утварью кафешка. Узкоглазый тибетец за стойкой, дымя коричневой сигаретой, отсчитывал деньги покупателю каких-то сомнительных пакетиков. Он приветливо улыбнулся мне. Я спросил цену за номер.

– One hundred.

– Покажите комнату.

Тибетец, еще больше щуря глаза и продолжая улыбаться, ведет меня через открытую веранду. Открыл номер. Оглядываю двуспальную кровать, убранную цветным постельным бельем не первой свежести, деревянные многосекционные рамы, занимающие фронтальную и торцевую стены, туалет с умывальником, унитазом и двумя кранами на уровне пупка вместо душа. Горячей воды, конечно, нет. Тут же стоит кувшин для подмыва – индиан сайс. Все знакомо, не раз приходилось ночевать в дешевых индийских гостиницах.

Спать будет холодновато – сквозь приличные щели гуляет ветер. Отодвигаю штору – подо мной совсем рядом шумит Ганга. Напротив окна вверху на светлом лунном небе черный излом гор. В сердце вдруг что-то затронулось, словно я уловил исходящие от мерцания звезд тонкие божественные звуки и слился с изначальным… Какая тишина… Только слышится мерный рокот пока еще маленькой Великой реки, будто она говорит мне что-то, говорит, старается, чтобы я ее понял…

Сомнений больше нет, остаюсь. Грязный отель-хибара сразу показался таким уютным. Водителю снял номер этажом выше, хотя предварительный договор был, что он будет спать в машине. В гостинице кроме нас двоих – никого. Заказываю у хозяина яичницу с томатами, чай с молоком по-тибетски и в тишине безмятежного одиночества вкушаю за столиком на веранде вкусную еду. Чистейший воздух пьянит. Аппетит волчий! Но переедать не хочу, нужно сразу ложиться спать. Завтра водитель разбудит меня в пять тридцать, и снова будут нескончаемые километры дорог над головокружительными пропастями.

И все-таки хорошо, что я отчаялся на эту авантюру! Я лежу, предварительно укрывшись своим спальником, а потом толстым и очень широким тибетским одеялом. Мне так тепло и уютно, как никогда, хотя в номере довольно холодно. И меня убаюкивает сама Ганга…

Не знаю, сон ли это был или явь, только я опять, одновременно наблюдая за собой спящим как бы со стороны, вдруг стал подниматься куда-то вверх и оказался в огромном помещении – что-то вроде буддийского храма. В самом его центре под бесконечно высоким потолком раздельно друг над другом висели в воздухе широченные невесомые формы. Они напоминали плоские дирижабли, а еще больше летающие надувные матрацы огромной величины. Я летал в астральном теле вокруг них, пытался понять, что это такое, и не мог. Внутри этих форм что-то происходило, двигалось, таинственно звучало, и, несмотря на то, что оболочка их казалась такой нежной, полупрозрачной, я через нее проникнуть не мог, как ни надавливал.