Алекс Джун – Дети мертвой звезды (страница 29)

– Ты зачем изрезал её? – спросил я, наугад махнув связанными ногами.

– Я… – Лёд замешкался всего на секунду, а потом выдавил: – Я не хотел сильно, она сама разрешает легонько. Но в крайний раз так специально дёргалась, понимаешь, кидалась на этот нож.

– Ты вообще в своём уме? – крикнул я, пытаясь нащупать морду Льда сапогом, но он, видно, ужом уполз куда-то в сторонку. – Зачем в постель брать нож?

– У всех свои причуды, – с деланым равнодушием проговорил Лёд. – Для кого-то и поцелуй неприемлем.

– Ты мог её убить!

– Не мог! И не хотел! – рыкнул Лёд. – Говорю же, она сама. Знаешь, как я испугался? Побежал искать лекарства и нитки, чтобы Врач её зашил! Да только попался в лапы чудиков. И теперь они хотят сжечь поезд. Надо спешить.

– Ещё хоть раз её тронешь! – проорал я, снова наобум махнув ногами, и на это раз не прогадал – Лёд охнул и толкнул меня плечом в ответ. Между нами завязалась самая нелепая драка из всех возможных. Представьте двух накрепко связанных мужчин с мешками на головах, выкрикивающих проклятия и накатывающихся друг на друга, словно взбесившиеся гусеницы. Срамота, да и только, как говаривал мой незабвенный дед. Наконец, мы выдохлись. Я отполз как можно дальше ото Льда, поскольку был сыт по горло нашим общением. Какое-то время тишину в комнате нарушало лишь наше прерывистое дыхание, моё – осуждающее, со стороны Льда – негодующее. Потом я расчихался, проклиная мешок, пыль и этот проклятый, отмеченный неудачами день. А Лёд странным голосом произнёс:

– Я видел, ты иногда пишешь стихи. Я люблю поэзию. Мой любимый поэт – Джио Россо. Я ничего о нём не знаю, но храню несколько листков с его строчками. Иногда шепчу их Занозе, но она от этого лишь бесится:

Он раздевает её с какой-то глухой тоской, будто бы жажда его – это его проклятие. Будто бы преступление – видеть её нагой, Богом судимо больное желание взять её. А она говорит: «мне холодно, холодно, холодно! Что ж ты трясёшься, как будто меня боясь?» И запрокидывает свою медно-рыжую голову, страшно и зло, почти сатанински смеясь…[33]

– Хватит! – вскипел я. – Не оправдывай романтикой и прочей хренью своё безумие. Ты не разжалобишь меня стихами!

Но Лёд никак не отреагировал на мои восклицания, продолжив шептать, но уже совсем неразборчиво: «Превращая негромкие стоны в отчаянный вой… стоны в отчаянный вой…»

– Заткнись! – завопил я, но мне не стало легче. Последние несколько дней совершенно вывернули меня наизнанку. Слишком много бреда вперемешку с болючей реальностью. Шаманка и её ритуалы, безумие Льда, раны Эй, фанатики с верёвками и манией к разрушению. Я вздрогнул, почувствовав, как холодные капли затекают мне в уши. Я беззвучно плакал. Если анархо-примитивисты уничтожают символы как вехи цивилизации, то не найти мне здесь библиотеки, а значит, не обрести покоя. Я так мечтал отгородиться от всей этой мерзости крепостной стеной из книг. Но снова потерпел крах. Потерянный рай. Неужели эти чудаки, дикари-анархисты, верят, что смогут играть среди зелёных кущ и упиваться жизнью, в экстазе соединяясь с природой? Наслаждаться свободным временем? А кто им будет приносить еду, строить кров, мастерить одежду? Господь Бог? Я рассмеялся, всё ещё всхлипывая. Готов спорить, что даже на диком острове жизнь не похожа на сказку. Сильнейший соплеменник, помахивая дубинкой, быстренько вколотит в окружающих свои порядки. А ты либо бейся, либо подчиняйся. Так всегда было. Только дубины эволюционировали в ядерные ракеты, в отличие от статичной человеческой сути. Люди меняли мир, но сами всегда оставались хитрыми хищниками, роняющими слюни на слабого. Ох, как мне не нравились эти угрюмые выводы, но я никак не мог переформатировать их во что-то ободряющее. Мысленно я хоронил позитивную философию, проклиная коучей, книги которых я раньше воспринимал как путеводитель к счастью. И каким образом мне сейчас помогут их нежизнеспособные советы? Лёд давно затих, и я вздрогнул, когда он внезапно крикнул:

– Пусть ты не понимаешь меня, но я не конченый урод. Джио Россо очень хорошо говорит о чувствах в стихах, я тоже написал стихотворение для Занозы, но прочту его лишь тебе. Она меня не хочет даже слышать.

И, в который раз вопреки моему предостерегающему «заткнись», Лёд поделился со мной самым сокровенным – строчками, которые прятал среди листков любимого поэта и, по его признанию, постоянно прокручивал в голове. Не сказать, что после этого я понял его или воспылал сочувствием, но, вспоминая все дальнейшие события, мне хочется переписать то стихотворение в дневник и сохранить как исповедь Льда, ведь даже ужасный злодей имеет право покаяться. Хоть и не получить при этом прощение. Я никогда его не прощу. Я знал это тогда, понимаю это и теперь.

Мне очень сложно с собой справляться, От этих мыслей больных и странных Я знаю, нужно скорее спасаться И выплывать на свет из тумана. Зажечь фонарь и искать дорогу, Глотая воздух, кричать беззвучно, На помощь звать, пусть придут, помогут, А не решат: зов других – это скучно. Пусть не боятся со мной заблудиться И сгинуть где-то в лесу сомнений. Когда ты слеп, то легко оступиться, Когда ты глух – ни к чему объяснения. Молю, идите на звук моей крови, Что бьётся в венах неистово громко, Зажгут маяк потерявшимся в море, А мне достаточно свечки обломка.

Лёд

Дневник Тени

Запись двадцать шестая

Мы пролежали в той комнате не так долго, чтобы сдохнуть от жажды, но достаточно, чтобы отчаяться. Со Льдом я не разговаривал, он тоже больше не предпринимал попыток, возможно, оскорбившись, что я никак не отреагировал на его признание в стихах. Но у меня не было ни малейшего желания становиться участником шекспировской драмы. Периодически я прислушивался к звукам за окном, но ничего нового для себя не узнавал, слышны были только шорохи из угла Льда. Я давно прекратил попытки скинуть верёвки и мешок – экономил силы. Слишком поздно я вспомнил вычитанный где-то совет напрягать мышцы во время связывания, чтобы не позволить затянуть путы максимально туго. Мои ноги и руки болели, они жутко затекли. Я пробовал повторить опыт героя из книги Джека Лондона «Межзвёздный скиталец» и перенести своё сознание в другое измерение, но в итоге просто провалился в сон. Меня разбудил яркий свет. Я открыл глаза и увидел Льда. Его растрёпанные серебряные волосы свисали патлами, а из чёрных омутов-глаз снова приветливо махало знакомое мне безумие. Интересно, а как я выгляжу со стороны? Надеюсь, посимпатичнее.

– Как выпутался? – прошептал я, щурясь от режущих солнечных лучей.

Руки Льда всё ещё были связаны у него за спиной, ноги тоже обмотаны путами, – видимо, он стянул мешок с моей головы, зубами разорвав удерживающие его завязки. Удивительно, как крепко я спал. Лёд вполне мог перегрызть мне горло, а я бы и не заметил.

– Тёрся башкой о стену. Грызи, только слюной не мочи, мокрые узлы хрен развяжешь. – С этими словами Лёд повернулся ко мне спиной.

Мне было жалко свои зубы, да и грязные верёвки были мерзкими на вид, я даже не хотел думать, где и как их могли до этого использовать. Но моё воображение, как обычно, старалось мне напакостить и ввести в ещё большее уныние, рисуя в голове череду одинаково тошнотворных эпизодов. Я сглотнул и впился зубами в узел, мотая головой из стороны в сторону, как собака, играющая с палкой. Лёд попытался мне помочь и тоже стал тянуть руки на себя, чуть не выдрав мне зуб. Наконец мои страдания окупились, и я смог ослабить узел. Лёд шустро избавился от пут, размотал свои ноги, а затем занялся мной. Всё ещё ощущая пакостный вкус верёвки во рту, я сообразил, что мог заставить Льда грызть мои путы, а сам бы потом орудовал руками, как он. Похоже, без книг я стремительно тупею. Наконец я смог размять затёкшие конечности. Как же это было великолепно! Лёд тоже тёр запястья, которые были покрыты кровавыми полосами – следами его безуспешной борьбы с верёвками. Не говоря ни слова, я подошёл к нему поближе, поймал его взгляд, а после со всей силы врезал кулаком по лицу. Лёд пошатнулся, но не упал. Он прижал ладонь к носу, унимая кровь, но не сделал ни единой попытки дать мне сдачи. Такое показушное благородство вперемешку с безропотным смирением перед наказанием погасило во мне всю охоту избивать его. Я хотел было плюнуть, но во рту давно было сухо от жажды. Я даже не нашёл в себе сил выругаться, а лишь снова впился в него презрительным взглядом.

– Идём, – бросил Лёд, и мы осторожно пошли к выходу.

Я с содроганием думал, что у психов было полно времени, чтобы сжечь не один, а целый десяток поездов. Вся надежда была на защитные каракули Яги. Похоже, я становлюсь мистиком. Как можно осторожнее мы отворили истеричку-дверь, ржавые петли которой отлично заменяли лай сторожевого пса. На наше счастье, оглушительный скрип не привлёк внимания наших мучителей. Крадучись, мы спустились по лестнице и выглянули на улицу. Где-то вдалеке была слышна заварушка – крики и какой-то звериный визг. Я порадовался тому, что со стороны нашего поезда не видно столба дыма, а ветер не доносит иных запахов, кроме талой весенней сырости. Хотя, возможно, пламя давно потушили. Сколько часов мы провалялись, как бесполезные спелёнатые куклы? Лёд весь как-то подобрался, он напряжённо вслушивался и стрелял по сторонам глазами, периодически расчёсывая ногтем алую царапину на руке. Мы решили перебираться от дома к дому короткими перебежками. Но через какое-то время просто бросились со всех ног к поезду. Возможно, стоило, наоборот, идти на источник криков, но мы со Льдом решили сначала проверить наше убежище. Мы бежали так быстро, как только умели. Мои сапоги совсем промокли, но я не обращал на это внимания. Губы Льда снова приобрели синюшный оттенок, а изо рта вырывались хрипы. Он остановился лишь раз, чтобы обтереть лицо снегом, и несся так стремительно, что я еле за ним поспевал. Добежав до склада, обогнув который можно было увидеть наше убежище, мы решили осмотреться и заодно перевести дух.