Алекс Джун – Дети мертвой звезды (страница 24)

– Я не… – начал было я, но замолчал.

Мне надоело врать самому себе. Конечно, я догадывался, иногда подмечал нехорошие вещи, но не хотел всерьёз влезать в их отношения. Я всегда полагал, что если человеку нужна помощь, то он её попросит. Если Эй позволяет Льду кусать, царапать и резать себя, то я здесь при чём? Но в этот раз он, конечно, слишком увлёкся. Наверное, виной всему эта его манера вычислять время по скорости заживления ран. Безумец. И что я теперь должен делать?

– У моей мамы были деревянные обезьянки, – проговорила Эй. – Они мне так напоминают вас. Одна зажимает себе рот руками – точь-в-точь наш Врач, другая, как ты, закрывает ладонями свои глаза. А третья, как Лёд, – уши. Ты думаешь, я не просила его оставить меня в покое? Не делать так? Знаешь, сколько на мне шрамов? Никто меня не слышит и не хочет замечать всерьёз. – Эй всхлипнула из-под одеяла. – Вот только, если не замечать зло, не слышать его и не говорить о нём, разве оно исчезнет?

Лицемерка. Не она ли постоянно бросала вскользь, что я бессильная тень? Я судорожно вздохнул. Быть может, именно так своеобразно она и просила меня о помощи?

Первым делом я доверху набил свой рюкзак едой, решив притащить сюда Ягу и заставить подлечить Эй. Не то чтобы я не доверял Врачу, но две головы лучше, чем одна, – так, кажется, говорят? Да и оставлять её надолго одну с безумным лекарем я теперь опасался. А ну как решит, что в его коллекции записей о смерти давно не было пополнений?

А после, конечно, найду Льда.

Я шёл по улице и ненавидел сам себя. Как странно, я убил старика только потому, что мне почудились кости мертвецов в его мешке, а с истинным чудовищем стремился подружиться. Но я же не понимал, что Лёд настолько сильно измывается над телом Эй. Да и как определить границу допустимого? Она же, чёрт побери, сама ложилась к нему каждую ночь! Ну, сбежала разок. Но никогда не говорила об истинных причинах всерьёз! А я разве умею читать мысли? Я пнул ногой какую-то банку и сжал челюсти. Несмотря на тонну прочитанных книг, я ничего не знал о мире, добре и зле. Я ничего не знал о людях и в частности о женщинах! Если уж я решил теперь быть честным, напишу, хоть вы и будете, наверное, смеяться. Но я так и не понял, занималась ли со мной Яга любовью! Я надеялся, что да. В противном случае я просто грезил, охваченный дурманом, и, должно быть, катался голый по полу в одиночестве. Такое себе зрелище. И какая же я сволочь, что эта мысль волнует меня сильнее всех прочих!

Дверь в дом Яги была заперта, и я принялся колотить в неё ногой. Она открыла не сразу. И я не стал мешкать, всучил ей рюкзак, а после безбожно наврал, что принесу ещё больше еды, после того как она подлечит девушку из нашего поезда, которая сильно порезалась. Ну может, конечно, и впрямь принесу, хотя мне сейчас было совсем не до этого. Яга степенно кивнула и сообщила, что скоро придёт, только соберёт необходимые вещи. Я хотел было схватить её за руку, но в последний момент остановился. Я был зол, растерян и огорчён, поэтому совсем не понимал, что мне следует делать. Как-то сама собой в моей голове сформировалась мысль, что Лёд мог уйти только на поиски еды и лекарств, а если он не пришёл к шаманке, то, видимо, направился к общине, про которую упоминала при нём Яга. Эта догадка была шита белыми нитками, халтурка, наспех подкинутая мне мозгом, с целью направить мою кипучую ярость хоть в какое-то русло. Ведь по большому счёту Лёд мог быть где угодно, даже лежать, обхватив колени, в углу нашего санитарного вагона и тихо покаянно плакать. Я же его там не искал. Он даже мог быть убит Врачом и хладнокровно внесён в список «смерть за недостойное поведение с дамой», уж не знаю, как это будет на латыни.

Выведав у Яги, как лучше дойти до теплиц, я бросился в погоню, сжимая в кармане нож, который в этот раз не забыл прихватить.

Воспоминания Анечки

Запись первая

Сначала я хотела писать эти строчки собственной кровью, но это довольно утомительно. Хотя стараниями Льда чернил у меня сегодня предостаточно. Стоит лишь согнуть руку, как подсыхающие корочки на порезах трескаются, выпуская алые капельки.

Я закрываю глаза.

Один, два, три, четыре. Лёд нежно целует меня и помечает ножом те места, которых касались его губы. Если бы я любила этого мужчину, как раньше, мне, наверное, было бы не так мерзко. Может быть, я бы даже была счастлива ему угодить. Но вместо чувств в душе клокочет гадкое отвращение и боль. Меня раздражают прикосновения Льда и его слова, но я терплю. Если бы я знала, что он однажды станет так одержим идеей использовать моё тело в качестве циферблата и календаря, я бы никогда ему этого не позволила. Но всё начинается с пустяка. Один укус, одна царапина, общая тайна. Тогда мне и правда казалось, что я гениальна, раз смогла помочь ему хоть немного уцепиться за реальность и выдохнуть. Стала особенной, значимой. Как глупо.

Я решила поделиться своими воспоминаниями и украла у Тени бережно оберегаемые им бумагу и карандаши. Вначале я думала начать писать с конца его дневника, чтобы наши записи однажды встретились, но Тень последнее время тщательно прячет свой блокнот.

Мне тоже хочется оставить свой след.

Меня зовут Анечка, но я не люблю это имя и предпочитаю, чтобы окружающие называли меня так, как им хочется.

Я родилась в коммуне, которая называлась, если верить ржавой табличке, Садовое общество «Ягодка». Но жизнь там была вовсе не сладкой. Наверное, когда я была совсем малышкой, мама заботилась обо мне, но чем старше я становилась, тем сильнее моя родительница впадала в детство, и в какой-то момент мы полностью поменялись ролями. Я стала мамой для своей мамы. Мы жили в двухэтажном разваливающемся домике с текущей крышей, разбитыми окнами и облупленной печью, заслонка которой держалась на честном слове и распахивалась, если её не подпереть железным совком. Ночью я иногда не могла уснуть, поскольку тревожилась, что мама забудет подставить совок, дверца печурки распахнётся, и тогда угли вывалятся на наш гнилой пол. Я очень боялась погибнуть в огне. Не все дома в нашей коммуне были так плохи – некоторые люди умудрялись поддерживать их в порядке, даже вставляли стёкла в окна вместо кусков железа, картона и пластика, как у нас. Я тоже пыталась добавить дому уюта, но делать что-то аккуратно руками у меня не получалось, а вот портить – запросто. Мама научила меня читать и писать, чтобы я вела вместо неё книги учёта. В коммуне ей была отведена роль записывать, кто и сколько взял продуктов со склада. Поле и сады были общими, на них работали все без разбора, урожай был сложен в нескольких ангарах и круглосуточно охранялся самыми рослыми мужиками. Еду выдавали строго по спискам. У меня был ужасный почерк, и мама бесконечно заставляла меня обводить буквы в старых книгах, чтобы набивать руку. Тень бы точно получил библиотекарский удар, увидев, во что я превращала страницы его чернильных любимцев. Много часов я провела, старательно водя по тексту палочкой, чтобы не тратить чернила, а мать заставляла проговаривать написанное вслух. Ох, как же я ненавидела книги! Но этот метод сослужил мне хорошую службу, и меня перестали лупить за неразборчивые каракули.

Но постоянно находилась тысяча других причин надавать мне тумаков. Не знаю почему, но я не нравилась окружающим людям. Вернее, до какого-то возраста я была просто уверена, что меня все любят. Ну как я могу вызывать отвращение? Но в один день ко мне внезапно пришло осознание, что это не так. Дети редко брали меня в игру, взрослые даже не трудились скрывать своё раздражение, а мама вместо заботы предъявляла ко мне кучу требований. Если я болела, то лечила себя сама. Потому что мать в этот момент старательно прикидывалась ещё более умирающей. «У тебя жар, Анечка? А я больна из-за переживаний о тебе! Как ты можешь так спокойно лежать, зная, что я не доживу и до утра?! Ты меня в гроб загонишь!» Далеко не сразу я распознала её подлое притворство. К тому времени я уже научилась со всеми бедами справляться сама, не посвящая в них маму. Так было проще.

Теперь, наверное, стоит рассказать про Льда. Я влюбилась в него с первого взгляда, когда он шёл с братьями мимо нашего колодца и крикнул: «Девочка, дай попить!» Я протянула ведро, но мальчишки дико засмеялись и убежали от меня, как от чумы, а я глупо смотрела им вслед и улыбалась. Второй раз наша встреча произошла на складе, где он попытался уговорить меня записать в тетрадь на полмешка моркови меньше, чем им выдали на самом деле. Конечно, я отказалась, поскольку знала, что за это меня побьёт не только мама, но и старый хрыч-председатель, а возможно, и другие соседи. Лёд долго-долго заговаривал мне зубы, но я не поддалась. И только потом заметила, что, пока мы с ним препирались, его братья сперли два кочана капусты. Вечером меня побила мама и председатель, кроме того, они лишили меня ужина на неделю.

Увидев на следующий день мои синяки, Лёд даже не извинился, а только заявил: «Впредь будешь внимательнее, это тебе урок!» Я ужасно рассердилась и захотела отомстить.

Боги! Как тяжело писать после долгого перерыва! И почему Тень, когда скрипит по бумаге своим карандашом, выглядит таким счастливым?!