Алекс Джиллиан – Изъян (страница 71)
Хруст шейных позвонков смешивается с утробным рычанием отца и предсмертными хрипами Харта. Теодор бессильно заваливается на спину, пытается повернуть голову, но мышцы уже не слушаются. Рот приоткрыт, зубы в крови, глаза ещё открыты — но в них уже нет ни ярости, ни высокомерия. Только пустота.
Отец снова бьёт. На этот раз — ниже, как мясник, точно знающий, куда наносить последний удар. Кровь хлещет сильнее, расползаясь маслянистой лужей по полу.
— Ты… сдохнешь… первым… — выдыхает отец, но это уже не угроза. Это приведенный в действие приговор.
Я не слышу собственного дыхания. Я не слышу ничего. Только далёкое, мерное тиканье старинных часов и монотонное постукивание металлических шариков на столе.
— Что ты наделал, папа, — всхлипываю я, убрав окровавленные руки от лица. — Что же ты наделал… Зачем?
Голос мой ломается, превращаясь в глухой стон. Тело сотрясает крупная дрожь, такая сильная, что зубы начинают выбивать дробь. Не могу поверить, что происходящее не страшный сон. Разум отрицает чудовищную действительность, но густой запах смерти слишком реален, чтобы надеяться на спасительное пробуждение.
Папа не смотрит на меня, взгляд полностью расфокусирован. Возвышаясь над телом Харта, он тяжело и надрывно дышит, словно только что вынырнул из ледяной воды. На лице застыл свирепый оскал, в горящих глазах — безумное удовлетворение. Одежда и руки залиты кровью, пальцы по-прежнему крепко сжимают нож. Каждая мышца напряжена и готова к новому броску.
И это осознание вызывает очередной адреналиновый взрыв, запустивший резервный источник сил. Я быстро поднимаюсь на ноги и осторожно приближаюсь. О том, что папа может наброситься и на меня, стараюсь не думать. Действую на инстинктах.
— Папа, пожалуйста, отдай мне нож, — отчаянно умоляю я, протягивая руку. — Прошу тебя… хватит. Ты пугаешь меня.
— Ты не понимаешь… — хриплым неузнаваемым голосом отвечает отец. — Мне больше нечего терять. — мотнув головой, он отступает назад. — Я уничтожу их всех. Все их логово. Иначе они не отпустят тебя. Я должен, Ева… — в его глазах мелькает смертельная усталость. — Прости меня, милая.
Папа нежно, как раньше, касается моей щеки окровавленными пальцами и решительно разворачивается.
Мой взгляд мечется в сторону мужа, все так же восседающего в своем кресле. Поза расслабленная, руки спокойно лежат на подлокотниках. Ни единого признака паники или страха. В черных глазах полный штиль, выражение лица безучастное, губы плотно сжаты.
— Саша, сделай что-нибудь! Ты же можешь! — с моих губ слетает мучительная мольба. — Почему ты ни черта не делаешь?
Александр чуть наклоняет голову, устремив сосредоточенный, почти хирургический взгляд на моего отца, вплотную приблизившегося к столу. Метнувшись следом, я пытаюсь его удержать, вцепившись пальцами в пиджак на его спине, но папа отбрасывает меня с силой, которую я никогда в нем не замечала.
— Ты ведь видишь, что он не в себе! — снова взываю к Сашиному здравому смыслу. К его профессионализму. Если кто и способен убедить папу бросить нож, то только он.
— Олег, — я вздрагиваю, услышав наконец глубокий, обволакивающий голос мужа. — Ева напугана, она просит тебя остановиться. Ей очень страшно, Олег. Намного страшнее, чем двадцать лет назад, — слова звучат бескомпромиссно и уверенно, но при этом не пытаются продавить. — Ты же не хочешь, чтобы она снова сломалась? Кто поможет ей потом? Кто защитит?
Слова попадают в цель. Папа замирает. Мышцы на его спине каменеют.
— Харт был подонком и переступил черту, — продолжает Саша мягким, пронизанным пониманием тоном. — Ты его наказал, и я не осуждаю тебя за это. Она тоже простит. Со временем… Примет и простит, но подумай, как Ева будет жить дальше, если ты убьёшь меня на ее глазах? Моя смерть ничего не решит. Ева останется здесь. С ними. Одна.
Я вижу, как рука отца с зажатым в пальцах оружием начинает мелко дрожать. Чувствую его внутреннюю борьбу и почти не дышу, мысленно умоляя папу отступить, прекратить этот бесконечный кошмар.
— Олег. Посмотри на неё. Посмотри, как ей больно. Она нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо. Не в убийце. В отце, — Саша медленно поднимается из кресла и, обогнув стол, бесстрашно сокращает разделяющее их расстояние. — Ты еще можешь все исправить. Прими верное решение, а я обещаю, что Ева покинет это место абсолютно свободной. От всех нас.
— Как я могу верить твоим обещаниям, если ты ни одно не сдержал? — презрительно бросает отец, сдавливая рукоятку узкого ножа, но в его голосе уже нет прежней звериной ярости. — Ты сделал с ней то же, что и с остальными, — потерянно хрипит он.
— Так было нужно, — спокойно отвечает Саша. — Иначе ты бы не признался.
Папа рвано втягивает воздух.
— В чём… признался?
Несколько бесконечно долгих секунд они смотрят друг другу в глаза, а я медленно умираю от неизвестности. В голове гудят страшные, чудовищные мысли, поток которых уже не остановить.
— В том, что убирал за мной.
Мир рушится.
Не трещит — осыпается, как сгнившие перекрытия.
— Ты убил всех этих женщин.
Папа судорожно выдыхает. Молчит.
— Ты сделал это ради неё. Чтобы она не узнала. Чтобы не прожила ту же боль, что и ты.
Отец дергается всем телом, отступает, нож выскальзывает из руки, ударяясь о пол с коротким металлическим лязгом. У меня перехватывает дыхание. Слёзы сами катятся по щекам, горячие, как кипяток.
— Ева уйдет отсюда и проживет долгую счастливую жизнь. Без меня. Без клуба. Даю слово, — клятва из уст мужа звучит так уверенно, что даже у меня не возникает сомнений, что это обещание он выполнит.
Папа шумно втягивает воздух и оглядывается через плечо. Его взгляд встречается с моим, и меня пронзает всепоглощающее чувство падения. В его глазах нет ярости. Нет ненависти. Там… стыд. И ужас. И смирение.
— Ты правда это сделаешь? — обреченно хрипит отец, отворачиваясь от меня.
— Все уже решено, — утвердительно кивает Александр.
Папа судорожно выдыхает, выпуская наружу скопившееся напряжение, агонию и боль. Его плечи опускаются, теряя форму, руки безвольно повисают вдоль тела. Я шокировано цепенею, когда он вдруг падает на колени, упираясь лбом в идеально отглаженную брючину моего мужа. Из его груди вырывается какой-то жалкий, сухой всхлип. А затем, захлебываясь от рыданий, отец в каком-то отчаянном порыве хватает Сашину руку и прижимает к губам, как святыню…, целуя костяшки пальцев, оставляя на коже кровавые мазки вперемешку со слезами.
— Я приму всё… — выдавливает он. — Всё… что заслужил. Только… спаси её…
Не дышу. Не могу сдвинуться с места, внутри меня все дребезжит и ломается, ноги словно вросли в пол. Мой отец — тот, кто всю жизнь боялся поднять голос даже на меня — несколько минут назад перерезал горло Теодору Харту и не отрицал, что убил четырех женщин, а теперь стоит на коленях перед Сашей, как перед судьёй, от которого зависит судьба мира. Мой разум расщепляется на атомы, в груди разверзается черная дыра, засасывающая все звуки, мысли и эмоции.
Сквозь размытую пелену слез я отрешенно наблюдаю, как Александр изучающе смотрит на него сверху вниз. Затем медленно кладёт ладонь ему на голову, губы растягиваются в теплой понимающей улыбке.
— Не бойся, — мягко произносит Саша. — Я позабочусь о тебе.
Папа кивает, обеими руками сжимая его ладонь, словно за единственную опору, оставшуюся у него в этой жизни.
— Ты не сядешь в тюрьму, — добавляет муж. — Тебя направят в судебно-психиатрическую клинику. Меня назначат твоим лечащим врачом. Все будет хорошо, Олег. Там ты будешь в безопасности.
— А Ева? — отец запрокидывает голову, в его голосе звенит боль.
— С этой минуты она свободна, — отчетливо произносит Саша. — Благодаря тебе. Ты спас ее, Олег.
— Спасибо… — сипло шепчет папа. — Господи… спасибо…
Дверь кабинета внезапно распахивается, впуская внутрь двух крупных мужчины в белых халатах. Я заторможено моргаю, глядя, как они бережно берут отца под руки и поднимают на ноги.
Он не сопротивляется, покорно позволяя им выполнять свою работу. Когда санитары выводят его из кабинета, отец успевает бросить на меня последний взгляд. Прощальный взгляд, наполненный отчаянной надеждой, горьким сожалением и мольбой о прощении.
Сердце обрывается, и я машинально шагаю вперед, но Александр останавливает меня, осторожно взяв за локоть.
Дверь закрывается с глухим хлопком. Тишина оглушает, давит на барабанные перепонки, выворачивает душу наизнанку. Внутри только я, Саша и остывающий труп, под которым расползается густая алая лужа.
Зловонное дыхание смерти пропитало воздух. Все, как тогда… почти, и в то же время совершенно иначе. Сегодня кровь не на наших руках, но я все равно ощущаю себя убийцей, не уверена, что это когда-нибудь пройдет.
— Я же говорил, — ласково шепчет муж, заключая меня в свои объятия, — убийца проявится сам.