Алекс Джиллиан – Изъян (страница 70)

Странно, но мысли убежать — нет. Хотя почему странно? У меня просто не осталось сил на этот физически затратный маневр. Энергетический запас ушел в глубокий минус.

Когда одно из кресел немного сдвигается в мою сторону, сделав разворот на тридцать градусов, я в немом изумлении узнаю отца. Вздрагиваю, затем замираю, почти не дыша. Впиваюсь ногтями с свои многострадальные плечи, прикусываю ранку на губе, слизываю выступившую каплю крови.

Меня мутит и выворачивает. Я на грани нервного истощения, но немыслимым образом умудряюсь держаться на ногах, не чувствуя ни одной мышцы в собственном теле. Я словно желе, готовое в любой момент расползтись вязкой лужицей по полу.

В глазах отца застывает шок. Он подаётся вперёд, до побелевших костяшек впиваясь пальцами в подлокотники. Ошеломлённый взгляд цепляется за следы на моей шее, соскальзывает к ключицам, к рукам, трясущимся коленям и лодыжкам. Возвращается к лицу. Громко сглатывает, лицо становится пунцовым от закипающей ярости.

Папа похож на человека, у которого вырвали сердце из груди и бросили под ноги… истекать кровью.

— Что… — хрипит он, не в состоянии сформулировать вопрос.

В его горле что-то булькает, губы беспомощно дергаются, мимика правой и левой части лица не совпадает.

— Пап, не волнуйся, пожалуйста… — дрогнувшим голосом бормочу я, всерьез опасаясь за состояние его здоровья. — Это не то, что ты думаешь… Я буду в порядке. Скоро…

— В порядке? Не то, что я думаю? — сипло переспрашивает отец, агрессивно приподнимая верхнюю губу. Челюсть тяжелеет, зрачки расширятся, заполняя светлую радужку.

Второе кресло резко вращается в мою сторону.

Харт.

Черт, только его тут не хватало.

Потрясение на его лице вызывает безотчетную злость. Я рефлекторно принимаю защитную позу, всем видом показывая, что не нуждаюсь в его сочувствии и каких-либо комментариях.

— Ни хрена себе! — восклицает он, выронив тлеющую сигарету из пальцев. — Что он с тобой сделал? — уголки тонких губ поджимаются, пока его взгляд медленно скользит по открытым участкам моего тела, пристально оценивая каждую отметину.

— Сукин сын! — яростный вопль отца гремит на весь кабинет, когда он поворачивает голову к столу, за которым невозмутимо восседает Александр, наблюдая за происходящим с отстранённым интересом. — Ты клялся мне, что никогда… Никогда, как с ними. Я верил тебе… покрывал… Ты… — папин голос внезапно глохнет, словно из его легких вдруг откачали весь кислород.

Я ошарашенно моргаю, мгновенно уловив смысл прозвучавших слов. Выходит, он знал… Отец был в курсе, где и с кем мой муж удовлетворяет свои особые пристрастия. От двойного предательства по венам растекается ядовитая боль, лишая последних крупиц самообладания, превращая в пыль шаткий фундамент под ногами.

Опор больше нет.

Ни одной.

Меня окружают лжецы и манипуляторы, уверенные в том, что имеют право распоряжаться моей жизнью, чувствами, памятью….

Они оба предатели и палачи, возомнившие себя спасателями.

Но кто спасет меня от них самих?

Как я это допустила? Когда? Почему позволила быть себе настолько слепой, управляемой, жалкой…

Ненавижу… Меня раскачивает, как хлипкую шлюпку в разгар шторма. Крушение неизбежно, и я физически ощущаю, как ледяные брызги летят в лицо, как от арктического холода немеют конечности, а в легких застревают осколки разбитого сердца.

— Прости, Олег, — склонив голову, произносит муж. Нотки сожаления в его голосе звучат, как циничная насмешка. Меня передёргивает от его лицемерия. — Ситуация вышла из-под контроля, когда я обнаружил Еву на инициации.

«Обнаружил».

Словно я — чемодан, забытый в автобусе.

Папа резко вскидывает голову, мышцы на его шее напрягаются, натягиваясь, как стальные тросы. Он подрывается из кресла, до хруста сжимая кулаки.

— Это была ошибка, Олег. Огромная ошибка с моей стороны. Я понимаю, что Ева не виновата. Кто-то подтолкнул ее и указал дорогу… — все тем же пронизанным раскаянием тоном продолжает Александр, бросая на Харта выразительный взгляд. — Он давно проявлял к Еве нездоровый интерес и даже не отрицает своих притязаний на ее счет.

— Что за бред, Демидов? — скривившись, огрызается Харт, и тоже вскакивает на ноги. От возмущения на его лице проступают красные пятна. Между бровей появляется глубокий залом.

Я в замешательстве перевожу взгляд с одного на другого, отказываясь понимать, что стоит за безумными обвинениями мужа. Тео не указывал мне никакую дорогу. Я сама не могу объяснить, что именно привело меня в тот зал, потому что единственное объяснение, которое могу дать, мягко говоря, попахивает прогрессирующей шизофренией.

Харт меня там даже не видел, был слишком увлечен процессом. Как и все остальные, кто присутствовали на так называемой «инициации» с трансовыми танцами, обнаженкой, клеймением и кровавыми ритуалами, плавно перетекшими в массовую оргию.

И насчет симпатий в мою сторону — тоже чушь собачья. Да, сделал пару комплиментов, и я замечала на себе несколько оценивающих «особенных» мужских взглядов, но… это же просто смешно. Я его практически не знаю, как и он меня. О каких притязаниях может идти речь?

Но Саша, видимо, видит ситуацию совершенно в ином, искаженном свете, или, что вероятнее, окончательно свихнулся на почве придуманной с потолка ревности. Только вот… мой муж и ревность? Он, конечно, жуткий собственник, но конкретно в ревности уличен не был ни разу.

— Ты сам сказал: пусть заранее готовится к тому, что ее ждет, — Саша продолжает продавливать свою нелепую позицию, приводя откровенно «мутные» аргументы. — Или это не твои слова, и я снова все исказил и вырвал из контекста?

— Именно! — с напором бросает Тео. — Ты это только что придумал. Я не видел Еву почти двадцать лет!

— Но ты следил за ней. За нами, — бесстрастно выдает Александр. На его лице ни капли сомнений, что заставляет меня невольно задуматься… о его мотивах. Не Тео, а моего мужа. Он ведет какую-то игру, но я пока не понимаю ее правил…

— По приказу синклита! — выплевывает Харт. — И ты об этом прекрасно знал. С чего вдруг такая истерика?

Отец не говорит ни слова, и судя по тому, как напряглись его плечи, его совершенно не волнует агрессивная склока двух мужчин. Точнее агрессирует только один из них, а второй, сохраняя абсолютное самообладание, словно специально выводит оппонента из себя. Он это умеет, как никто другой.

Я лихорадочно перевариваю услышанное, цепляясь взглядом за блеснувший на полу острый предмет, выглядывающий из-под раскиданных по паркету писем. Внутри что-то тревожно обрывается, но я не успеваю даже мысленно сформулировать, что именно меня так напрягло…

Всего мгновенье, какие-то жалкие пара секунд, и ситуация из абсурдной переходит в статус смертельно опасной.

Папа рывком подаётся вперед и подхватывает с пола узкий длинный нож для писем. Сжав его в руке, он резко выпрямляется и делает шаг в сторону стола. Вся поза кричит об угрозе и намерении убивать. Жестоко и беспощадно.

— Я давно должен был это сделать, — страшным глухим голосом произносит отец. — Ты подвел меня, мальчик. И ее… ее тоже. Мне не стоило за тобой убирать. Харт прав — все из-за тебя. Ты позволил ему притащить Еву сюда… Она здесь — только из-за тебя. И ты посмел… — он издает гортанный рык и начинает медленно огибать стол.

Меня пронзает леденящий ужас, погружающий мой разум в глубокий шок.

Я не узнаю его. Не узнаю собственного отца. Он безобидный, мягкий, неконфликтный. Он никогда бы не причинил никому вред. Я уверенна в этом… Была. Но сейчас передо мной словно чужой человек, который способен на все в стремлении защитить своего ребенка.

— Папа, стой! Не надо! — я инстинктивно бросаюсь вперёд.

Но меня вдруг откидывает назад. Стальные пальцы Харта смыкаются на моем запястье, надавливая на свежие раны. От вспышки острой боли я почти слепну, с губ срывается хриплый скулящий крик.

— Не мешай. Твой отец имеет право на месть, — цедит он сквозь зубы и грубо разворачивает меня вокруг своей оси, блокируя собой обзор, не позволяя мне смотреть… — Я позабочусь о тебе, Ева. Лучше, чем он, — с кривой улыбкой бросает мне в лицо Харт. — Мы примем тебя со всеми почестями, — его мерзкий похотливый взгляд опускается в вырез на моем платье, и меня передергивает от отвращения. — Особенно я. Тебе понравится. Вот увидишь.

— Отвали, ублюдок, — надрывно кричу, пытаясь вырваться из его железной хватки, но он намерено сильно сжимает пальцы поверх взбухших отметин на моих руках.

Невыносимая боль прошивает насквозь, ноги подкашиваются, и отчаянно застонав, я начинаю оседать на пол, едва не теряя сознание. Харт мерзко смеется, дергая меня за запястья вверх. Из моих глаз сыплются искры, солёные слёзы обжигают кожу щек. Мир перед глазами плывёт, как растекающиеся чернила на промокшей бумаге.

Я замираю, заметив за его спиной надвигающую тень, и только потом слышу шаги, гулко разбивающиеся о паркет. Быстрые, уверенные, злые.

Харт не успевает даже повернуться.

Он дёргается в сторону, как если бы кто-то резко толкнул его в бок, хватка на моих запястьях ослабевает, мужские пальцы соскальзывают. Я падаю на пол, врезаясь коленями пол.

— Твою… — начинает было хрипеть Харт, но фраза обрывается, превращаясь в влажное, урчащее бульканье.

Отец.

Он почти вплотную стоит за спиной Харта, одной рукой удерживая его за воротник, а другой совершая резкое, короткое движение под углом. Блеснувшее лезвие вонзается в горло, вспарывая кожу и артерии, из которых густым потоком брызжет кровь. Несколько капель попадает мне на лицо. Я вздрагиваю, машинально стираю её с губ, чувствуя солёный металлический привкус. Истошно закричав, зажимаю трясущимися ладонями рот и отползаю назад, с ужасом наблюдая, как папа вытаскивает нож и вонзает снова. По самую рукоять.