Алекс Джиллиан – Изъян (страница 57)
Следующей к алтарю выходит женщина. Высокая брюнетка. На вид лет тридцать, с коротко остриженными волосами и лицом, на котором застыло что-то вроде покорного восторга. Она снимает рубаху и самостоятельно усаживается на плоский черный камень, прикрывая ладонями небольшую грудь. Ну хоть какое-то подобие смущения. Красивая, стройная и, наверняка, образованная, и финансово обеспеченная. Вот что за проблемы у нее могут быть, которые нельзя решить без этого всего…?
Тот же мужик в балахоне останавливается перед ней с чашей и тем жутким пыточным инструментом в руках. Наклонившись, что-то тихо ей говорит, и брюнетка, немного помявшись, послушно раздвигает ноги.
Я непроизвольно вздрагиваю, как от разряда тока. Перед глазами всё плывёт. Пальцы на руках сводит судорогой, по спине градом стекает пот. Я не могу смотреть, и отвернуться нет сил. Да и некуда. Зажата со всех сторон.
Никаких шокирующих практик, да, Харт? А это, блядь, что?
Ритуал проходит по тому же сценарию. Кровавый круг на лбу. Запах металла, шипение кожи. Женщина выгибается, но не издаёт ни звука. На внутренней стороне бедра вспыхивает знак, потом тускнеет, превращаясь в ровную чёрную татуировку, впаянную под кожу, как печать.
Затем вновь хождения по кругу. Толпа скандирует клятву:
Голоса бьются о стены, множатся в зеркалах. Я едва волочу ноги и чуть не натыкаюсь на впереди идущего, когда шествие замирает. Брюнетка слезает с алтаря и, немного пошатываясь, возвращается в зал. Ее одежда так и осталась лежать на полу. И меня это напрягает больше, чем то, что с ней только что сделали.
Гипнотические ритмы снова зарождаются в глубине зала. Сборище фанатиков возвращается к ритмичным покачиваниям.
Поначалу я думаю, что всё наконец закончилось, но нет.
Толпа словно по сигналу вдруг начинает раздеваться. Рубахи падают на пол, превращая его в бесформенное белое море. Люди двигаются медленно, заторможенно, как во сне, где тело подчинено чужой воле. Их жесты сначала кажутся невинными, легкие прикосновения, осторожные объятия, но потом взаимные ласки принимают недвусмысленный сексуальный подтекст. Я не наивная маленькая девочка, чтобы не понимать, к чему все идет, но происходящее выходит за пределы даже самых безумных моих предположений.
Меня обдаёт жаром, кровь приливает к лицу, колючая дрожь расползается по телу. Глаза режет от горького чада и мерцания свечей. Белая ткань сбивается под десятками ног, зеркала множат голые спины и руки до бесконечности. Я пытаюсь не дышать, пытаюсь держаться за края реальности, но все мое тело словно цепенеет от ужаса. Кто-то рядом стонет, женский голос сливается с мужским. Люди добровольно, без всякого принуждения теряют себя, превращаясь в похотливых животных, в единый пульсирующий организм.
У алтаря тоже начинается движение. Семеро фигурантов снимают свои балахоны, серебристые нити, вплетенные в ткань, на секунду вспыхивают, как электрический разряд, и тут же гаснут. Они больше не наблюдают. Они наслаждаются устроенным зрелищем.
Последним раздевается тот, кто проводил ритуал. Высокий, атлетически сложенный, он стоит ко мне спиной, поглаживая грудь той самой брюнетки, которая больше не выглядит смущенной. Мужчина прижимает её к себе, проводит пальцами по бедру, и она тянется навстречу, запуская пальцы в его светловолосую шевелюру. Короткий поворот белобрысой головы, и я с трудом сдерживаю изумлённый вопль.
Это Теодор Харт.
Безутешно скорбящий, чтоб его черти сожрали, вдовец.
Я отшатываюсь назад, надеясь раствориться в тени и по-быстрому сбежать. Одетых уже почти не осталось, и меня могут заметить в любой момент. Что тогда будет, боюсь предположить. Лучше даже не думать.
Тихонько пячусь спиной в сторону двери, старясь не касаться остальных людей, но им пока и не до меня. Голых партнерш и партнёров хватает с лихвой.
Стоит мне немного приободриться и поверить в счастливое избавление, как кто-то внезапно дёргает меня за пояс халата. Я вскидываюсь, замираю, крик застревает в горле, как при сонном параличе. Леденею от ужаса, когда горячие пальцы сжимаются на моем запястье. Грубый рывок и я оказываюсь лицом к лицу… с собственным мужем.
Обмякнув, я падаю ему на грудь, теряя равновесие и последние остатки самообладания. Ноги больше не держат, зато руки жадно ощупывают родную спину, обтянутую черной рубашкой, и даже спускаются на упругий зад, проверяя на месте ли брюки.
Понимаю, насколько нелепо это выглядит в его глазах, но мне нужно убедиться, что он не с ними и эту свою дурацкую тишину ищет не здесь.
— Саша… Сашенька, — хрипло повторяю я, позорно разрыдавшись на его плече.
— Не реви, — грубо обрубает он, подхватываю мою безвольную тушку на руки и вынося прочь из этого дурдома, пропахшего похотью и коллективным безумием.
Глава 18
Саша несёт меня по коридору, прижимая к себе так крепко, что я едва дышу. Словно боится, что рассыплюсь или выскользну из его рук. Но это невозможно, потому что я цепляюсь за мужа не менее сильно, до дрожи и онемения в пальцах.
Его шаги тяжёлые, целенаправленные, ни на миг не замедляются. Дышит тяжело и с надрывом. Я вижу только напряжённую челюсть, вздувшиеся вены на шее и дергающийся вверх-вниз кадык. В каждом движении неумолимая сила и власть, сражаться с которыми у меня не осталось ни сил, ни желания.
Дверь в комнату захлопывается за нашими спинами. Саша опускает меня на кровать. Не грубо, но без нежности. Без чувства. Он встает надо мной, молчит. Долго и пристально смотрит.
Я не могу пошевелиться, парализованная пугающим незнакомым взглядом. Черные глаза не горят, они тлеют, как угли, вспыхивая алыми искрами в самой глубине — там, куда я не заглядывала ни разу. Там, куда меня никогда не пускали. И я не рвалась… клянусь. Слишком боялась. Знала, что утону, обожгусь, сломаюсь.
Инстинкт сохранения кричит, что сопротивляться нельзя. Требует затаиться, слиться с простынями, исчезнуть. Тело замирает, скованное ужасом. Не таким, как внизу, когда я стала свидетельницей жуткого сектантского действа с обнажёнными участниками, клеймением, сексуальными практиками и псевдо-духовной истерией.
Тот страх был отражением шока, отвращения, внутреннего протеста, но я не видела проявления насилия или открытой агрессии. Ни на одном этапе оккультного ритуала. Только добровольное подчинение, массовый психоз, возможно, подпитанный не только внушением, но и запрещенными препаратами.
Но сейчас передо мной не толпа — один человек. Один взгляд. И в нём безмолвное превосходство, абсолютное право на меня. Он раздевает не руками, а глазами, медленно, методично, с ужасающе спокойным интересом. По коже снова прокатывается волна дрожи, мышцы наливаются свинцом. От подступающей паники перехватывает горло.
— Саш, я хочу домой. Давай уедем… пожалуйста, — с трудом выговариваю слова, сердце сжимается до размера горошины, в ушах гремит пульс.
— Домой сейчас нельзя, — отрезает он резким отчужденным тоном.
Александр делает шаг вперёд, вплотную приблизившись к кровати.
— Сними халат, — хлесткий бескомпромиссный приказ заставляет меня вздрогнуть как от пощечины.
Лицо вспыхивает, но не от жара, а от глубинного ужаса. Того, что прячется под кожей, в самых потаенных слоях памяти. Грудь стягивает паникой. Виски ломит от скачка давления. Я открываю рот, чтобы хоть что-то сказать, спросить, возразить, но могу выдавить ни звука.
— Сними, Ева, — с нажимом повторяет он.
— Не могу… — почти беззвучно выдыхаю я.
— Это не просьба, — под его правым веком дергается нерв, губы кривятся в опасной, жуткой усмешке.
— Что ты собираешься делать? — спрашиваю дрогнувшим голосом.
— То, что тебе не понравится, — в обсидиановых глазах мелькает отблеск чего-то хищного и чужеродного, создавая леденящее ощущение того, что в этот момент на меня смотрит кто-то другой. Тот, кто слишком долго прятался в кромешной тьме. Молчал. Изучал. Ждал. — Но понравится мне, — добавляет он бездушным тоном.
Тревожная сирена вопит на полную мощь, но в голове вдруг что-то щелкает, вырубая встроенные в подсознание предохранители. Всё замирает. Тьма подступает со всех сторон, подталкивая к краю пропасти.
И я подчиняюсь.
Не знаю, как это объяснить…
Помутнение рассудка, состояние аффекта, больное мазохистское любопытство. Или, может, где-то очень глубоко внутри во мне все еще живет ошибочная уверенность, что он никогда не причинит мне вреда?
Не разрывая зрительного контакта, я трясущимися пальцами развязываю пояс и в две секунды избавляюсь от халата. Он проходится по моему обнаженному телу тяжелым темным взглядом, заставляющим каждой клеточкой тела ощутить свою наготу.
Беспомощность. Уязвимость. Слабость.
Он словно препарирует меня, заглядывая внутрь, в голову, в мысли, под кожу, утверждая свое превосходство, оставляя незримые метки. Я больше не дрожу, достигнув той точки напряжения, после которой наступает полное оцепенение.
— Умница, — поощрительным тоном мягко произносит муж, но за этой нарочитой мягкостью скрываются отравленные шипы. — А теперь ложись на спину и вытяни руки вверх.
Я безропотно выполняю очередной приказ. Почти не дышу.