Алекс Джиллиан – Изъян (страница 55)

Позже эти иглы стали частью моего ритуала, но мне понадобилась целая жизнь, чтобы в своем воображении довести его до совершенства, а потом воплотить в реальность. Не так-то просто выпустить на волю чудовище, годами нашептывающее мне свои кровавые сценарии.

Меня сдерживали социальные рамки, страх, привязанности и даже любовь. Вас это удивит, но я не был бездушной тварью, лишенной эмпатии, сострадания и чувства вины. И именно поэтому боролся с собой, подавлял и глушил голос своего монстра, играл привычные роли, соответствующие чужим ожиданиям.

Я боялся и не хотел причинить боль тем, кто мне дорог. Наоборот — защитить. И просчитался. Дважды.

Но во всем этом был и положительный момент. Притворство помогало тренировать выдержку. Постепенно я учился управлять своими реакциями, выстраивать порядок действий, оттачивать внимание к деталям, тренировать терпение и контроль над импульсами. Я учился ждать, откладывать желания, наблюдать, анализировать и выверять каждый шаг, чтобы однажды всё сложилось так, как нужно.

И оно сложилось… Доктрина клуба не врет в одном: боль — это источник роста, признание собственной природы и путь к власти над самим собой и другими.

Теперь я знаю точно, что зверь внутри меня не враг, а инструмент, выкованный годами терпения, наблюдения и практики. Каждая рана, каждый страх, каждый порок — это ступени, по которым я поднялся. Я держу их в ладонях, как иглы, которыми когда-то играла моя детская рука.

Все остальное, прописанное в постулатах клуба — грязная, расчетливая, циничная ложь, придуманная для тех, кто готов платить за иллюзию очищения. Они превращают чужую боль в товар, обещая перерождение за подпись в договоре. А страдания упаковывают в кейсы и отчёты, чтобы не прерывался цикл платежей. Их цель — не исцеление, а лояльность и повторная продажа.

Они говорили: «Освободи себя от страха».

Я освободился.

Говорили: «Прими боль и станешь чище».

Я принял. Только вот стал не чище — сильнее.

Сейчас я вижу, что их храм построен не на вере, а на трусости. Они боятся взглянуть внутрь по-настоящему, поэтому прячутся за ритуалами. А я не прячусь. Я стал тем, кем они притворялись.

Они собирали исповеди, чтобы удерживать и контролировать. Я собираю жизни, чтобы вернуть баланс.

Так что да, доктрина клуба не лжёт в одном: боль — действительно источник роста. Только не для всех. Для избранных. Для тех, кто перестал платить — и начал брать.

Пора остановить поток этой продажной лжи, но сначала… Сначала надо дождаться охотника и вцепиться в его глотку, вырвать кадык, пустить кровь, напиться вдоволь.

А после… после она будет свободна.

От всех нас.

Ева

— Я никогда бы тебя не обидел, — тихий шелестящий шепот выхватывает меня из беспокойного сна, раскрашенного черно-алыми тонами.

Распахнув глаза, я резко сажусь и испуганно озираюсь. Возвращаюсь в реальность почти с облегчением, но не сразу понимаю, где нахожусь. Заторможённый мозг слишком медленно и рвано выдает хронологию минувших суток. В том, что день прошел и наступила ночь, сомнений нет, а вот остальное…. Переизбыток событий, эмоций и потрясений смешивается в один путаный клубок, который я потихоньку начинаю разматывать.

Кусочки головоломки постепенно, со скрипом встают на свои места. Последнее, что я помню после разговора с Хартом в беседке, — то, как вернулась в комнату и обессиленно рухнула на кровать. В платье и, кажется, даже в туфлях. Сейчас на мне только пушистый банный халат, одетый на голое тело. Меня это не смущает, такое случалось не раз, когда я вырубалась в одежде, а Саша умудрялся снять ее, даже не разбудив.

Мужа, кстати, рядом нет, и я не знаю — хорошо это или плохо. Наверное, все же первый вариант, потому что понятия не имею, что бы я ему сейчас сказала. И нужно ли говорить. Не уверена, что он бы по достоинству оценил откровения Тео о том периоде Сашиной жизни, который тот всячески скрывал.

Снова осматриваюсь. Рассеянная прикроватным светильником тьма расползается чернильными кляксами по углам. Прохладный воздух дрожит, оседая на кожу россыпью мурашек. Провожу пальцами по спутанным волосам, растираю озябшие плечи.

Махровый халат не греет. Ночь бессердечна и холодна. Равнодушная и всевидящая, она смотрит на меня сквозь темные окна. В её взгляде нет угрозы, но и сочувствия тоже нет — лишь терпеливое ожидание. Чего? Момента, когда я окончательно сломаюсь и рассыплюсь в пыль?

Придвинувшись к краю постели, опускаю ноги на пол, и сквозняк тут же касается щиколоток. Слишком целенаправленно, словно только и ждал, когда я выберусь из укрытия.

Вздрогнув, машинально закидываю озябшие ступни назад, укутывая их полами халата. Свет внезапно начинает моргать, полумрак сгущается и дрожит, как ртуть. Пространство сжимается вокруг, заставляя меня всматриваться в каждую колышущуюся тень.

Никого… Ни движения, ни шороха. Только пульсация тишины. Но я знаю, что он снова здесь. На границе слуха различаю еле уловимое дыхание, напоминающее шелест крыльев ночных мотыльков.

Широко распахнутыми глазами я всматриваюсь в темноту, медленно меняющую форму. Сначала неровный силуэт, как пятно воды на стене, потом очертания плеч, тонкая шея, склоненная голова и прозрачно-голубые глаза, смотрящие на меня из-под светлых вихров, упавших на лоб.

Свет моргает еще раз, и леденящий холод расползается по мышцам, лишая мое тело подвижности, а легкие — кислорода.

— Илья…, — хрипло выдыхаю я, беспомощно хватая воздух губами.

— Я никогда бы тебя не обидел, — повторяет он то, что я уже слышала на границе между сном и явью. — Я не хотел.

— Чего ты не хотел?

— Чтобы ты ушла, — детский голос ломается, переходя в сдавленный плач, от которого разрывается и кровоточит сердце. — Никто не играл со мной. Никто не замечал. Только ты, Ева.

Маленький, несчастный одинокий ангел. Харт ошибся… как же сильно он ошибся на его счет.

Страх резко отступает, полностью вытесненный бесконечным состраданием и глубокой скорбью. Безысходность и отчаянье разрывают душу. Невинная жертва жестоких взрослых чудовищ….

Он должен был жить. Должен был.

— Я не мог тебя отпустить, — его тихий голос вновь прорезает тишину. — И он тоже не может.

Илья протягивает ко мне бледную руку, все с тем же зеркальцем на раскрытой ладони. Он делает шаг вперед, глядя на меня потемневшими глазами… или мне только кажется, что свет в них гаснет, уступая место черноте.

— Оно все еще у него, — едва слышно шепчет он, сдавливая зеркало в кулаке и прижимая его к груди. — Здесь.

Я содрогаюсь от ужаса, глядя, как сквозь стиснутые пальцы проступают окровавленные осколки, прорезая кожу и плоть, но прежде, чем они успевают осыпаться на пол, призрачный мальчик снова исчезает в пламени и дыму, оставляя меня одну с бешено колотящимся сердцем и вкусом пепла на губах.

Я закрываю глаза, беззвучно всхлипываю и прячу лицо в ладонях. Запах крови и гари словно въелся в мою кожу и пропитал все круг. Понимаю, что это лишь морок, отчаянный вопль моего подсознания, уставшего раз за разом кричать о том, что мой разум не хочет слышать и отказывается понимать.

Переждав эмоциональную бурю и выровняв дыхание, я, наконец, чувствую, как к атрофированным мышцам возвращается подвижность, а сковывающий холод сменяется лихорадочным жаром. В горле першит, воздуха катастрофически не хватает. Мне нужно в прохладу, проветрить голову, или я просто сойду с ума.

Вскочив с кровати, я спотыкаюсь о туфли и бросаюсь к двери. Ручка холодная, как металлическая змея. Щелчок замка звучит слишком громко, действуя на меня, словно выстрел в упор.

Коридор встречает вязкой тишиной и тусклым светом ночников. Воздух застоялся, пахнет пылью и чем-то сладковато-тяжёлым, как пролитое вино. Я делаю несколько шагов, опираясь ладонью о стену, и замираю. На полу видны влажные отпечатки босых детских ступней. Следы уходят в сторону служебного крыла.

Сердце вздрагивает. Это Илья? Очередная игра? Предупреждение? Или зов?

В глубине коридора мелькает размытый силуэт. Светлые волосы, джинсовые шорты, испачканная в масляной краске рубашка. Он всегда приходит в одной и той же одежде, которая была на нем в тот страшный день. Иногда она тлеет на нем, осыпаясь пеплом, а порой Илья выглядит абсолютно реальным и живым, вызывая еще больший подсознательный ужас.

Он поворачивает голову, и на миг его взгляд пересекается с моим. Призрачный свет выхватывает очертания лица, потом всё растворяется, оставляя лишь шлейф холода и невыносимое ощущение пустоты.

Словно под гипнозом я двигаюсь туда, где только что стояла его тень. Не думая, не анализируя, не пытаясь найти разумные объяснения…

Шаг, другой, третий.

Толкаю дверь с надпись «только для персонала», которая оказывается не заперта. Внутри слабо освещенный лифтовой холл, справа небольшой темный проем и лестница, ведущая только вниз. Следуя за отпечатками на полу, я направляюсь именно туда.

Металлические пролёты уходят в темноту, перила покрыты прохладным конденсатом. Холодный воздух обдаёт лицо, а от стен идёт едва уловимая вибрация, отзываясь гулом, похожим на работу трансформаторов или вентиляционных шахт. Рациональное объяснение напрашивается само, но внутренний холод не уходит.

С каждой ступенью темнота сгущается, воздух становится плотным. Редкие лампы под потолком мигают, высвечивая фрагменты пространства: ржавый знак на стене, отсыревшую плитку, свисающую с потолка паутину, частицы пыли, кружащиеся в спертом воздухе.