Алекс Джиллиан – Изъян (страница 41)

Она мертва. Определенно мертва. То, что эта сука заставила меня с ней сделать — только ее вина. Я всего лишь хотел, чтобы она заткнулась, перестала кричать мне в лицо все эти гадкие слова. Мне пришлось заставить ее замолчать. Она сама напросилась, вынудила меня.

Я не собирался убивать ее сегодня. Не здесь. Слишком рискованно. А я не идиот, чтобы так подставляться.

Эта лживая дрянь все поняла… не знаю как. Я был острожен, как и всегда. Она чувствовала слежку, боялась, но на меня ничего не указывало. Вообще ничего. Я уверен.

Так что же пошло не так? В какой момент она догадалась?

Ничего не предвещало, мы спокойно разговаривали, а потом ее словно заклинило, а дальше… Дальше все вышло из-под контроля. Она набросилась на меня, дралась как одержимая, пыталась расцарапать мое лицо, но я оказался сильней, а ее кости — слишком хрупкими. До сих пор в ушах стоит мерзкий хруст, когда я вывернул ее запястья. Регулярные занятия спортом закалили мое тело, превратив его в смертоносное оружие. У нее не было шансов. Ни одного гребаного шанса.

Взгляд цепляется за металлическую статуэтку феникса, валяющуюся на забрызганной кровью подушке. Идиотка купила это убожество, когда вышла в печать ее дебильная книга. Считала, что уродливая фигурка будет символичным дополнением к моменту славы, а в итоге стала орудием убийства, испоганив мой идеальный отлаженный сценарий.

Я снова смотрю на ее лицо, искаженное посмертной гримасой, и морщусь от омерзения. Она могла уйти красиво, как другие до нее, но предпочла сдохнуть в луже собственной крови и мочи. И это бесит меня больше всего, потому что я не выношу грязь. В любом ее проявлении.

Мне нужно вернуть контроль, исправить… Не очистить, нет. Это невозможно.

Я должен убрать то, что она не имеет права носить на своей коже. Даже мертвая не имеет права. Скривившись, я стаскиваю с нее пижамные штаны и достаю из кармана лазер. Прибор немного скользит в окровавленных перчатках, механическое жужжание наполняет тишину, в воздухе появляется тошнотворный запах паленой плоти. Несколько минут скрупулёзной работы и от метки на внутренней стороне бедра остается только выжженное круглое пятно.

Удовлетворённо выдохнув, я стираю со лба выступившую испарину, окидываю взглядом результат своих трудов и до скрежета стискиваю зубы, поняв, что допустил еще одну серьёзную ошибку. Иглы. Я едва про них не забыл. Открыв припасенный футляр, с остервенением вонзаю их в неподвижное тело, пока не использую все до единой. И все равно не чувствую привычного облегчения. Я зол и заведен до предела. А значит охота продолжится… Нужно лишь осмотреться и выбрать новую цель. И на этот раз сделать все идеально.

Ева

Мне снова снится Илья. Но может быть это вовсе не сон, а одно из тех пугающе детализированных видений, что врываются в сознание на границе между забытьём и бредом. Я судорожно сжимаю пальцами край одеяла, когда он садится рядом и устремляет на меня пронзительный грустный взгляд.

— Чего ты хочешь? — рваным шепотом спрашиваю я.

Откинув со лба светлую челку, Илья пожимает плечами, уголки губ дергаются, но так и не складываются в улыбку. Мне хочется обнять его, согреть своим теплом и забрать из вечного ада, где огонь не греет, а выжигает дотла.

Почему он там? За что?

Разве погибшие дети не становятся маленькими ангелами? Мое подсознание могло воссоздать совсем другой образ, светлый, умиротворяющий, но почему-то выбрало этот, словно сотканный из глубинных кошмаров.

— Ты потеряла…, — он внезапно протягивает мне круглый предмет. Илья ни разу еще не появлялся без него.

Мои пальцы мелко дрожат, когда я забираю зеркальце из его рук. Оно такое горячее на ощупь, что обжигает кожу. Но я терплю. Я привыкла терпеть боль, научилась бороться со своими страхами и не поддаваться паническим атакам.

— Я не сумасшедшая, — выдыхаю я, чувствуя горький привкус на языке. Сгустившаяся серая дымка становится все плотнее, ядовитые пары забивают легкие.

— Нет, не сумасшедшая, — Илья отрицательно качает головой, накрывая мою ладонь своей — маленькой и обжигающе холодной. — Открой, — одними губами просит он.

— Ты хочешь, чтобы я открыла зеркальце?

— Да, — кивает Илья.

Его бледная кожа покрывается паутиной черных трещин, сквозь которые пробивается пламя. В глубине голубых глаз пляшет дьявольский огонь.

— Зачем? Что в нем особенного?

— Ты знаешь, — снова кивает Илья и, убрав с моих пальцев свою ладонь, дает мне свободу действий. — Открой, — повторяет он.

Пылающих кратеров на его коже становится все больше, по вьющимся волосам скачут рыжие искры. Я уже знаю, что нам осталось недолго… считанные секунды. Он скоро уйдет.

Меня обдает новой волной едкого дыма. Закашлявшись, я обвожу пальцами выбитый на крышке орнамент, повторяя зловещие контуры. Слишком знакомые, чтобы узнать их даже по прикосновениям. Замкнутый уроборос, мифический змей, кусающий себя за хвост. Вот где я впервые увидела этот символ. Мне было семь, всего семь, но уже тогда я не могла отвести от него взгляд. Этот проклятый гад словно заворожил меня.

— Открой, — настойчиво звучит голос Ильи.

Я поддеваю кончиком ногтя небольшой выступ, крышка со скрежетом поддается, и россыпь мелких осколков падает на мою ладонь, подобно крупицам от разбитой пудры.

Осколки покрупнее остались внутри. В их искаженных поверхностях, покрытых кровавыми разводами, множатся отражения одного лица. Сердце замирает, по спине проходит крупная дрожь.

Не мое.

Лицо в отражениях не мое!

Алые капли расползаются, полностью скрывая чужие черты. Те, что я видела всего несколько часов назад. На портрете в кабинете Теодора Харта.

— Виктория, — потрясено шепчу я. — Зеркальце принадлежало ей?

Илья медленно кивает. Его глаза уже почти не видны, черно-алая бездна неумолимо сжимается вокруг. Кровь фонтаном выплескивается из обуглившегося разбитого зеркала, словно из открытой раны. Густые потоки заливают мою ладонь, ручьями стекают по запястью.

Мир переворачивается, сгорая в одно мгновенье и выбрасывая меня в новый кошмар. Судорожный стон, короткий взмах ресниц, и я падаю в целое озеро крови, тону, захлебываюсь, беспомощно барахтаясь в вязкой жиже, отчаянно сражаясь за каждый вдох, за крупицу воздуха, за возможность вырваться из кровавого плена. Но чем сильнее я рвусь к поверхности, тем сильнее меня тянет вниз, алая бездна неумолимо смыкается над головой.

Образ Ильи отдаляется, тает, исчезает в клубах чёрной гари.

Я резко просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Горло сдавлено спазмом, по лицу текут слёзы, холодные, как талая вода. Мир дрожит, стены колеблются, пол кажется зыбким. Комната качается, как лодка на волнах. Одеяло сбито в ногах, ночная рубашка прилипла к телу, кожа влажная, словно я и правда только что выбралась из кровавого моря.

Я лихорадочно озираюсь, цепляясь взглядом за привычные очертания мебели, за тусклый свет прикроватных светильников, за брошенную на туалетный столик сумку, за каждую деталь, способную вернуть ощущение реальности. Но всё искажено. Тени колышутся, превращаясь в языки пламени. Стены вспыхивают, огонь подбирается ближе. Жар ударяет в лицо, едкий запах забивает ноздри, обжигая гортань.

Ужас поднимается от живота к горлу, вибрирует в каждой клетке. В ладони пульсирует режущая боль. Я рефлекторно разжимаю пальцы, и на белоснежную простыню падают раскрытые ножницы. Острые лезвия поблёскивают в полумраке, покрытые запёкшимися багровыми сгустками.

Я оглушительно кричу и в следующую секунду просыпаюсь снова. В своей кровати, в залитой солнечным светом спальне. Под мерную вибрацию будильника.

Какое-то время я не двигаюсь, прислушиваюсь к дыханию. Хриплому и тяжёлому, как после долгой пробежки. Постепенно грудь наполняется воздухом, а вместе с ним приходит волна облегчения. Кошмар уходит. Я жива. Комната реальна. Ни крови, ни огня, ни дыма вокруг. Только приветливые солнечные лучи, просачивающиеся сквозь шторы, и умиротворяющее жужжание будильника, возвращающее миру привычный ритм.

Пульс медленно выравнивается, и я заставляю себя пошевелиться. Сажусь на край кровати, провожу ладонями по лицу, стирая соль высохших слёз. В голове звенит пустота, реальные звуки постепенно вытесняют остатки кошмара. На кухне капает не до конца закрученный кран, за окном проезжает машина, где-то наверху хлопает дверь. Всё знакомо, привычно, по-настоящему.

Я поднимаюсь и босиком иду в ванную. Холодная плитка отрезвляет, прохладная вода возвращает тело к жизни. Освежающий поток обрушивается на плечи, смывая липкий морок сна. Я долго стою под душем, растирая кожу докрасна, пока дрожь в коленях не проходит, а мысли не становятся чище.

Потом вытираюсь, надеваю халат, открываю все окна на микропроветривание и иду на кухню. Переключаюсь на автопилот, совершая механические действия. Варю кофе, поджариваю хлеб, нарезаю ломтиками авокадо, открываю йогурт. Звуки и запахи утра собирают меня по частям, заставляют поверить в стабильность этого момента.

Кошмар отступает все дальше, растворяясь в суете будничных ритуалов. Я намеренно блокирую лишние мысли, не позволяя им утянуть меня в черную трясину запечатанных страхов. Завтрак ем без особого аппетита, тщательно прожёвывая каждый кусок, и даже любимый кофе кажется безвкусным и немного горчит. Включаю телевизор, просто чтобы заглушить тишину, и беру в руки телефон.