Алекс Джиллиан – Имитация. Падение «Купидона» (страница 35)

— Деньги не проблема. Делайте все необходимое, — хрипло говорю я, бросая сигарету в урну. Доктор снова впивается в меня критичным взглядом.

— Я знаю, кто вы, и знаю, что деньги для вас не проблема, — резко произносит доктор. В серьезных внимательных глазах неприкрытая неприязнь. — Но есть еще кое-что, и я обязан вам сообщить. Потому что в критической ситуации решение принимать придётся именно вам.

— Что? Говорите, — глухо требую я.

— В ее состоянии мы не можем давать ей сильнодействующие препараты без угрозы навредить плоду, но без них ее шансы сильно снижаются. Срок небольшой, и, ввиду создавшихся обстоятельств, стоит подумать о прерывании беременности.

— Прерывании беременности? — чувствуя сильнейшее головокружение, переспрашиваю едва слышно. В поисках опоры прислоняюсь к столбу и обессиленно сползаю вниз, опускаясь на корточки.

— О том, что ваша жена беременна, вы тоже не знали? — обжигает холодом голос доктора. Я отрицательно мотаю головой.

— Я не знал, — сипло бормочу я. — Наверное, она собиралась сказать мне вечером. У меня сегодня день рождения… уже вчера… я, — воздуха в легких не хватает, чтобы продолжить, я шумно вдыхаю, поднимаясь на ноги. В выражении лица доктора что-то неуловимо меняется. — Какие шансы? — интересуюсь надтреснутым голосом.

— Именно беременность вашей жены спровоцировала реакцию организма на отравляющее вещество. Я уже сказал, что поражение очень сильное и лечение необходимо. Щадящая терапия — огромный риск. Однако в период беременности защитные системы нестабильны и могут работать как во благо, так и во вред. Поэтому поставить точный прогноз в данном конкретном случае очень проблематично.

Доктор замолкает, наблюдая за мной в ожидании ответа.

— Так что? Прерываем беременность? — спрашивает нетерпеливо, испытывающе смотрит в глаза. Я мотаю головой, чувствуя, как возвращается отрезвляющая ярость, рассудок проясняется от пелены шока.

— Нет. Она мне этого никогда не простит.

— Вы понимаете ответственность?

— Я понимаю, что у меня нет выбора, док.

Сколько раз я приходила в себя в палате реанимации, опутанная капельницами под аккомпанемент назойливого монотонного писка медицинской аппаратуры? Не сосчитать. И каждый раз я словно заново переживала рождение, но не в новой жизни, не в новом теле. Все тот же кошмар и все та же я, покрытая шрамами изнутри и снаружи. Умирать не больно, страшнее возвращаться, осознавая, что все повторится снова, и упорно цепляться за надежду, мечтать, несмотря ни на что, карабкаться к свету из последних сил и разбиваться о реальность, чтобы родиться снова. Петля бесконечности, бесконечности боли и испытаний, по которой блуждает каждый из нас в поисках счастья. Мы верим, что оно ждет нас за новым поворотом, бежим навстречу, торопимся жить, но на самом деле ходим по замкнутому кругу. А потом открываем глаза…

Я шевелю пересохшими губами, окидывая взглядом стерильную палату. Слепящий свет, специфический больничный запах, белый потолок, бежевые стены. Каждый вздох отдаётся болью в груди. Свинцовая тяжесть сковывает оледеневшие мышцы. Я снова обессиленно опускаю ресницы, ощущая, как непрошенная влага стекает по щекам. Я вспоминаю, как однажды очнулась, не чувствуя своего тела, в кромешной темноте, хотя мои глаза были распахнуты. Наверное, в восемнадцать лет девочки должны хранить в памяти совсем другие воспоминания. Бантики, утренники, семейные пикники, мороженое в кафе с подружками, поцелуи украдкой и записки от влюбленных мальчиков, первая любовь, первые разочарования… У меня все было иначе. Неважно, кто виноват и какими были причины. У каждого они свои.

Сегодня я очнулась, не чувствуя своего сердца. А это, поверьте, в миллион раз страшнее слепоты.

Я слышу, как открывается дверь в палату реанимации и приближающиеся твёрдые уверенные шаги. Отодвигается стул и скрипит под тяжестью тела, шелестят страницы. Я открываю глаза и, щурясь от яркого света, смотрю на доктора. На его коленях моя карта, взгляд внимательных серых глаз прикован к моему лицу.

— С возвращением, Молли, — мягко произносит доктор приглушенным медицинской маской голосом. Пальцы в резиновых перчатках ощупывают мой лоб, приподнимают веки. — Как вы себя чувствуете? — сложив ладони поверх медицинской карты, спрашивает он.

— Я не чувствую, — отвечаю скрипучим голосом.

— Хорошо меня видите?

— Размыто. У меня плохое зрение. И я не Молли. Меня зовут Эбигейл.

В глазах доктора мелькает удивление.

— Хорошо, как скажите, — кивает он. — А что с настроением, Эбигейл? Угроза миновала, уверенно идете на поправку. Через пару дней переведем вас в палату. Все самое страшное позади.

— Скажите, он умер? — тихо задаю единственный волнующий меня сейчас вопрос. Доктор хмурится в недоумении.

— Кто?

— Ребенок, — шелестит мой голос.

— Нет, что вы. С ребёнком все в порядке. Надо будет еще провести дополнительные исследования, но на данный момент никаких угроз для вашей беременности не выявлено, — бодрым голосом сообщает врач. Я задерживаю дыхание, покрываясь холодным потом. Облегчение, отчаянье, боль — все смешалось.

— Спасибо, — бормочу я, слабо качнув головой.

— Не за что. Это моя работа, Эбигейл. Хотя вопрос о прерывании беременности стоял, но ваш муж не дал согласия и, как оказалось, правильно сделал.

— Вы сказали ему? — резко спрашиваю я, задыхаясь от острого спазма в груди.

— Простите, но в данном случае сюрприз сохранить не удалось. Но главное, что все живы, правда же? И мистер Морган с нетерпением ждет, когда сможет вас увидеть.

— Нет, — ожесточённо, отчаянно кричу я, хватая доктора за руку. Аппараты пронзительно пищат, и врач встревоженно смотрит на меня. Мягко накрывает мою ладонь успокаивающим жестом. Я смаргиваю выступившие слезы. — Я не хочу в палату. Оставьте меня здесь так долго, сколько можете.

— Почему?

— Не хочу его видеть. Не пускайте сюда моего мужа. Прошу вас. Я не могу! Пожалуйста, — всхлипывая, умоляю я, и доктор встаёт, склоняясь надо мной, осторожно удерживая за плечи.

— Тихо, Эбигейл. Вам нельзя волноваться. Ложитесь, — мягко произносит он, опуская меня на подушку. — Расслабьтесь. Любое нервное потрясение неблагоприятно сказывается на вашем ребёнке. Подумайте о нем и постарайтесь успокоиться.

— Вы не понимаете. Если он придет, я умру. Не позволяйте ему. Я знаю, что вы можете. Скажите, что у меня стресс, что я умерла, что угодно, но не пускайте.

— Эбигейл, сейчас вы должны думать не только о себе…

— Да заткнитесь вы, — яростно кричу я. — Я почти два года прожила в реанимации, и знаю все ваши дежурные фразы. Я сбегу, как только он появится. Вы слышите меня?

— Я вас понял, Эбигейл, — невозмутимо кивает доктор. — Сразу после перевода в обычную палату я пришлю к вам очень хорошего психиатра, и вы поговорите о том, что вас тревожит. И пока он не одобрит визиты вашего супруга, мистер Морган не получит разрешения навещать вас. Договорились?

— Да, доктор. Спасибо, — слабым, еле слышным голосом благодарю я, закрывая глаза и откидывая голову на подушку.

— Что значит, я не могу ее увидеть? Кто мне запретит? Вы? — резко спрашиваю я, глядя на преградившего вход в отделение охранника. Надо заметить, что комплекция у парня внушительная, но я сюда не драться пришел.

— У меня есть предписание лечащего врача, — бесстрастно сообщает он, тыча мне в нос какой-то бумажкой. Мне, вообще, похрен, что там написано.

— Нет такого предписания, согласно которому муж не может пройти в палату к собственной жене, — отталкивая руку охранника, неумолимым тоном говорю я.

— Вы ошибаетесь, мистер Морган. Доктор Кларенс действует исключительно в интересах своей пациентки.

— Я сам позабочусь об интересах своей жены!

Я снова пытаюсь пройти, но охранник уверенно останавливает меня, и из-за его спины появляется еще один, не менее внушительный. Это что за цирк-шапито? Они, бл*дь, издеваются? Нашли злодея!

— Позовите тогда этого вашего Кларенса, — рявкаю, убирая руки в карманы пиджака и всем видом давая понять, что не сдвинусь с места, пока моя просьба не будет удовлетворена.

— Вернитесь в фойе, и доктор подойдет, как только освободится, — сдержанно произносит несговорчивый сотрудник охраны. — Я сообщу о вашем визите прямо сейчас, — добавляет он, заметив мой непреклонный вид.

— Пять минут, — показываю здоровую кисть. — Пять, и не минутой больше. Потом я вернусь, и вы меня не остановите.

— Пройдите, пожалуйста, в фойе, мистер Морган, — терпеливо повторяет здоровяк. Разъярённо рыкнув, я разворачиваюсь на пятках и иду вдоль коридора в указанном направлении.

Доктор появляется через три минуты. И я несколько обескуражен, потому что это женщина. Невысокая, полноватая шатенка средних лет в элегантном костюме, поверх которого надет врачебный халат. Я встаю с дивана, обтянутого искусственной, местами вытертой кожей, с недоумением глядя на мисс или миссис Кларенс. Ошибка исключена. На нагрудной табличке написано имя Элоиза Кларенс и должность, вводящая меня в ступор. Психолог.

— Добрый день, мистер Морган. Мне сказали, что вы настойчиво хотели переговорить со мной? — официальным тоном начинает беседу, окидывая меня внимательным изучающим взглядом, подмечающим все детали: и мой растрепанный вид, и помятую рубашку, и многие другие факторы, выдающие нервное состояние. Она протягивает руку, и я быстро пожимаю ее, растеряв первоначальный запал негодования. Воевать с женщиной не входило в мои планы. Тем более с мозгоправом. К тому же Элоиза Кларенс производит впечатление разумного человека, с которым можно договориться. Я бы никогда не подумал, встретив ее на улице, что она доктор. С собранными в аккуратный пучок волосами и стильными очками в тонкой оправе, сползающими на кончик длинноватого носа, она больше напоминает учительницу, чем врачевателя душ.