Алекс Джиллиан – Имитация. Падение «Купидона» (страница 27)

Перед тем как войти в дом, я привожу себя в порядок, но даже если бы не сделал этого, никто бы не уличил меня в непристойном виде. Эби уже спит, причем во второй спальне, куда пару дней назад она перенесла свои вещи после того, как мы поссорились из-за ее стрижки и смс от Орсини. Откуда он вообще взялся этот гребаный недомачо, развлекающий не только Лайтвуда, но и судя по наведённым справкам, перетрахавший половину Нью-Йорка, не делая различий между половой принадлежностью сексуальных партнёров. И он действительно ей нравится? Почему, черт побери? И чем?

Он снова возвращается глубокой ночью. Вчера приехал еще позже. А позавчера вовсе не соизволил явиться. После последней ссоры я решилась переехать в соседнюю спальню. Не могу делить постель с человеком, обещания которого не более, чем пустой звук.

Джером не стал спорить, не попытался вернуть меня назад. Не звонил днем, не будил посреди ночи, за завтраком вел себя как ни в чем не бывало, а потом уходил и возвращался ночью в свою постель, находящуюся через стену от моей.

Я в отчаянии и готова признать свое полное поражение. Ничего не получается. Видит Бог, я старалась. Я все делала так, как он хотел, терпела его претензии. Менялась, пыталась соответствовать, слушала советы открыв рот и разве что не записывала в блокнот все пожелания мужа.

Но вероятно, чтобы я ни предпринимала, он никогда не будет доволен мной, никогда не будет любить меня, потому что… Да просто он все еще одержим этой Рапунцель, что-то разрушившей в нем, убив веру в настоящую женскую любовь, верность. Я могу бесконечно следовать правилам Джерома, пытаться дотянуть до того идеала, не существующего в природе, но он никогда не будет удовлетворён. Потому что я не Фей, а она та еще сука, раз превратила Джерома в настоящего засранца.

Он не говорит, что она сделала. Значит, это нечто отвратительное и постыдное или слишком ужасное. Но жить рядом с человеком, которого любишь всем сердцем, зная, что его сердце разбито другой, и ее тень все еще витает между нами — невыносимо.

Мне действительно стоило уехать, когда он просил об этом. Джером был прав, прав во многом. Мы оба стали другими людьми, и такого человека, в которого он превратился, я бы никогда не полюбила.

Или во мне говорит обида? Злость, ревность… Целый букет негативных эмоций. Я в полной растерянности, и сейчас рассуждать об упущенных возможностях поздно, потому что уже люблю его, и отменить или вырезать это чувство невозможно. У меня никого больше не осталось во всем мире. И даже если он не любит меня так, как я бы того хотела — Джером единственный, кому не безразлична моя жизнь и судьба. Этого недостаточно, чтобы быть счастливой и заглушить в душе горькое одиночество и глубокую неуверенность в себе, но большего Джером Морган дать мне не может. У него на то имеются свои причины, о которых он по-прежнему молчит, и тайны, которыми никогда не поделится.

Глядя на мелькающие на потолке тени, я с маниакальной насторожённостью прислушиваюсь к звукам, доносящимся из соседней спальни. В комнате тепло, но мои пальцы заледенели, а тело дрожит, как в ознобе. И мне так больно, что хочется кричать, бежать отсюда на край света босиком и в ночной рубашке, или ворваться в его спальню и умолять в слезах любить меня хотя бы немножко, чуть-чуть любить.

Когда-то в детстве мама говорила мне, заплетая волосы в тугую косу и завязывая банты, что девочки должны быть гордыми, скромными, хранить свою честь и достоинство. Наверное, в тот момент я пропустила ее ценные советы мимо ушей, думая о чем-то своем.

Все сложилось иначе. Во мне не осталось гордости, скромности и целомудрия, я растоптала свое достоинство и обстригла волосы. Когда в сердце приходит любовь, сильная, безжалостная, выворачивающая душу, перестает иметь значение все, что мы думали о себе раньше, какими видели себя, какими знали. Мы могли раздавать собственные советы подругам, осуждать, потрясённо охать, когда кто-то другой оступался, спотыкаясь о любовь. Мы однажды были уверены, что с нами никогда такого не случится. Мы же умнее, сильнее и иначе воспитаны. Мы точно знаем, как любить, не теряя себя.

Но так не бывает. Никогда. И это не потеря себя, это дар. Когда мы любим, то отдаем все, что имеем, безвозмездно, по собственной воле, потому что иначе… Иначе это не любовь, а сделка — когда ты просишь что-то взамен, ждёшь и требуешь. Может быть, через десять лет я научусь любить иначе. Подскажите курсы, где учат любить? Я запишусь и сдам на отлично, но нет никакой гарантии, что не провалю практику.

Мне остаётся только слушать его шаги за стенкой, шум воды в душе, представляя, как он ложится в свою постель. На его потолке блуждают такие же тени, и, возможно, прямо сейчас он, как и я, следит за их причудливой игрой, но только мысли в наших головах кардинально разные. Я прижимаю ладони к груди, чувствуя, как гулко и надрывно бьется под ними мое сердце.

В окна струится лунный свет, сплетая на стенах мерцающую серебряную паутину. Так завораживающе красиво. Звезды вспыхивают и гаснут в бескрайнем небе, отражаясь в черном озере, утопая в глубоких безмятежных водах. Торжественная и пронизанная одиночеством тишина. Стук сердца, редкие шорохи живого дома, шелест нервного дыхания и тяжелые мысли, витающие вокруг призрачным туманом, размытые образы людей, которых больше нет рядом.

Я закрываю глаза, вспоминая счастливый смех матери, улыбку отца и проказы Гектора, пытаюсь вспомнить Джерома. Таким, какой он был, и не могу. Его силуэт растворяется в сумраке, прячется в темных углах подсознания, и я напрасно пытаюсь отыскать его, вытащить на свет.

Беспокойная дрема обволакивает меня, постепенно увлекая за собой в черный беспросветный туннель без снов и видений, и я погружаюсь в него, медленно, тяжело, словно тону в прохладных волнах озера, на который часами смотрю из окна своей спальни. И когда достигаю спиной дна, по глазам ударяет искусственный свет, я слышу грохот открывшейся двери и нетвердые шаги совсем близко. Горячие руки обнимают так крепко, что странно просыпаться и открывать глаза. Его лицо прижимается к моей шее, шумно вдыхая мой запах, сердце неистово бьется напротив моего плеча.

— Ты дрожишь, — произносит он глухо, едва слышно, и я понимаю, что никакой это не сон.

В груди ноет, в окно стучит дождь, в душе поливает ливень. Вспышки молний освещают спальню, разгоняя зловещие тени, далекие раскаты грома постепенно приближаются, и он сжимает меня крепче, словно пытаясь уберечь от грозы… как раньше. Словно забыл, что я давно выросла, и мои страхи изменились, как и я сама.

Стихия всегда сильнее, чем самые крепкие и надежные руки. Есть то, чего я боюсь гораздо больше, чем самую сильную грозу в своей жизни. Он — моя гроза и самый большой страх.

Вся обида улетучивается, исчезает, осыпается над осколками раздавленной гордости, и я нежно обнимаю единственного мужчину моей жизни, перебирая пальцами по-прежнему вьющиеся на макушке волосы, растрёпанные, мягкие, как в детстве. Когда мы рядом, мое сердце не болит, отдыхает, напитываясь мгновением близости.

— Скажи что-нибудь, — просит он, его большая ладонь скользит по моей талии, медленно гладит спину через тонкую ночную рубашку. В прикосновениях нет сексуального подтекста. Мы оба сейчас нуждаемся в простых человеческих объятиях. У каждого свои причины быть здесь. Свои мне известны, а что привело Джерома в мою кровать, остается только гадать.

— Например? — шепотом задаю вопрос, чувствуя щекой его колючую щетину. От него пахнет зубной пастой и гелем для душа. Никакого сигаретного дыма, никаких чужих женских духов. Мне снова хочется верить, что он не сделал ничего такого, за что я никогда не смогу его простить.

— Что все еще любишь меня, и тебе никто больше не нужен, — произносит он хрипло, и мое сердце сжимается, пропуская удар.

— Разве нужны слова, чтобы знать это? — надтреснутым голосом тихо спрашиваю я. Он молчит, блуждая ладонью по моей спине. — Почему ты сомневаешься? Разве я давала повод? Хоть один, кроме тех, что ты сам себе придумал?

— Ребекка дала Орсини твой номер и устроила встречу в кофейне, — говорит Джером, потираясь носом о мою щеку.

— Она тебе сказала? Ты видел ее? Она просто ревнивая сука, Джером.

— Я знаю. Прости. Но тебе не стоило ей говорить, что у нас проблемы с сексом.

— Что? — я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. — Я такого не говорила. Она сделала свои выводы. Я… черт. Что за люди?

— Забудь, ты никогда ее больше не увидишь, — заверяет меня Джером, прижимаясь губами к моему виску, обнимая руками за плечи.

Гроза подходит ближе, завывает ветром, свирепо стучит в окно, но мне уютно и спокойно в любимых объятиях. Теперь я лежу у него на груди, слушаю беспокойный стук сердца, а он перебирает мои короткие волосы, время от времени тяжело вздыхая, но не говорит ни слова. Я таю от нежности, а где-то в ногах вместе со сбитым одеялом запуталась моя женская гордость.

— Они отрастут, — произношу немного виноватым голосом.

— Я знаю. Уже почти привык. Не так плохо, как показалось вначале. Настоящую красоту сложно испортить. Я никогда не считал тебя некрасивой, Эби. Как ты могла подумать такое? — его искреннее недоумение в голосе греет душу. Значит, он не лжет, и хотя бы один пункт можно вычеркнуть из списка претензий. Уже легче. — Тебе не нужно никому подражать. Ты маленькая мисс совершенство. Я обожаю твои шорты, но, малыш, если кто-то еще увидит тебя в них…