Алекс Белл – Воры лунного города. Книга первая (страница 3)

Замок поддался. Дверь едва заметно приоткрылась, выпуская тонкую полоску тепла и запах воска.

Шаги сверху стали ближе.

Собака снова рыкнула — уже со злостью.

Я стиснул зубы и толкнул дверь.

— Внутрь, — сказал я.

Мы скользнули в тёмный коридор, и дверь за нами почти бесшумно закрылась. Но в тот же миг снаружи цепь натянулась до звона — и по дереву ударили когти.

Я отметил это автоматически: когти по дереву — собака у двери, а значит, чужие шаги будут слышать её, а не нас. Иногда шум — лучший союзник, если он не твой.

Кай выругался шёпотом.

— Кажется, нас уже ждут.

— Тогда без шума, — ответил я. И тут же подумал: без шума — значит без права на ошибку.

Коридор пах воском, пылью и чем-то сладковато-старым, как в комнате, где давно никто не смеялся. Мы замерли, прислушиваясь. За стеной — приглушённые шаги, сверху — тихий скрип, будто кто-то сдвинул стул. Где-то глубже в доме тикали часы — ровно и нагло, словно время здесь чувствовало себя хозяином.

Часы я не любил. Они напоминают, что ты всегда опаздываешь — даже когда приходишь вовремя.

Кай кивнул на лестницу.

— К кабинету. Артефакт там.

Я не спорил. Чем быстрее возьмём — тем меньше шанс, что нас запрут в этом доме, как в коробке. Коробки я тоже не любил: из них обычно достают то, что уже не сопротивляется.

Мы двинулись вверх. Ступени были деревянные, но обиты тонкими железными полосами; каждая нога отдавалась в них холодным звоном. Я ставил стопу на край — туда, где меньше всего скрипит, — и всё равно казалось, что звук летит по дому, как птица.

Я считал ступени. Всегда считал. Если придётся бежать — я должен знать, на какой оступлюсь.

На втором пролёте Кай остановился и поднял ладонь. Я замер следом.

Из-за двери справа донёсся кашель. Тихий, сонный, но живой. Потом — шорох, будто человек перевернулся на постели.

Кай на мгновение прикрыл глаза, словно ругался про себя, и показал пальцем вперёд: дальше. Я кивнул.

Живые люди в доме — это плохо. Спящие живые люди — ещё хуже. Потому что просыпаются они всегда не вовремя.

Мы прошли мимо, как тени. Я чувствовал спиной чужое тепло за досками, и от этого хотелось идти ещё тише, хотя тише уже было некуда.

Коридор наверху был шире. Здесь пахло дорогим деревом и полировкой, а стены были увешаны картинами. В полумраке лица на портретах казались живыми: глаза следили, губы держали чужие тайны.

— Ненавижу такие дома, — прошептал я.

— Потому что тут всё стоит больше, чем ты, — так же тихо ответил Кай.

— Потому что тут всё смотрит, — поправил я.

Он усмехнулся, но без радости.

Мы дошли до двери в конце коридора. На ней не было ни таблички, ни украшений — только тяжёлый замок и металлическая накладка. От неё веяло холодом, как от оружия.

Холод — честная вещь. Если металл холодный, значит, им недавно не пользовались. Или пользовались, но иначе — так, что он успел остыть.

Кай достал из кармана ключ.

Я замер. Внутри всё сразу стало тише, будто кто-то прикрыл крышку шкатулки.

— У тебя ключ?

— Заказчик дал, — одними губами ответил он. — Сказал: только не теряй.

Он вставил ключ. Замок щёлкнул слишком громко.

Мы оба замерли.

Снизу, с лестницы, донёсся короткий звук — не шаг и не скрип. Просто пауза в тишине, которая вдруг стала чужой.

В такие паузы обычно и умирают.

Кай медленно повернул ключ до конца. Дверь поддалась. Мы проскользнули внутрь.

Кабинет встретил нас тёплым полумраком. На столе горела одна свеча, и её свет дрожал, будто воздух был неспокоен. На полках стояли книги в дорогих переплётах, стеклянные колбы, чёрные шкатулки. В углу — витрина с редкостями: монеты, кинжалы, костяные фигурки, какие-то высушенные листья.

Слишком аккуратно. Слишком выставочно. Как будто комнату готовили не для хозяина, а для зрителя.

И среди этого всего — на отдельной подставке — лежал он.

Небольшой, тёмный, гладкий камень, похожий на кусок ночи, вырезанный из неба. На его поверхности едва заметно светились тонкие линии — будто трещины, но правильные, как рисунок.

— Кай…

Он уже смотрел на камень. Лицо у него стало серьёзным, почти чужим.

Мне это не понравилось сильнее, чем собака и шаги. Потому что собаку можно обмануть. А чужое лицо у друга — нет.

— Это он, — прошептал Кай. — Берём и уходим.

Я шагнул ближе, не отрывая взгляда от артефакта. Линии на камне словно двигались, если смотреть краем глаза. От него тянуло холодом, как от открытой могилы.

Я сказал себе: не трогай голыми руками. И всё равно протянул. Иногда тело быстрее головы.

Я протянул руку.

И в этот момент свеча на столе дрогнула и почти погасла — а потом вспыхнула снова, уже синим огнём.

В кабинете стало холоднее.

Синий огонь не давал света — он съедал его. Тени в кабинете стали гуще, будто кто-то разлил по углам чернила.

Я замер с вытянутой рукой, не касаясь подставки. Кожей почувствовал: воздух изменился. Он стал плотнее и суше, с металлическим привкусом, как после удара молнии рядом, даже если молнии не было.

Кай тоже застыл.

— Зак… — выдохнул он так, будто имя стало предупреждением.

Свеча качнулась, фитиль затрещал, и пламя поднялось выше — синим языком, ровным и уверенным. От него потянуло холодом, и по спине пробежали мурашки: не от страха — от узнавания. Тело первым понимает, когда рядом случается то, с чем не договориться.

Я медленно убрал руку.

— Не трогай, — сказал я одними губами.

Кай уже тянулся к подставке.

— Нам за это платят, — прошептал он. И добавил тише, почти виновато: — И мне есть за что.

Я хотел схватить его за запястье — не успел.

Пальцы Кая сомкнулись на медальоне.

Ничего не взорвалось. Никакой вспышки, никакого грома. Просто в кабинете на мгновение стало так тихо, что я услышал собственную кровь — глухой стук в висках.

Символы на медальоне дрогнули и зажглись. Не ярко — как раскалённые трещины в угле. Только цвет был неправильный: сине-белый, слишком чистый, будто не отсюда.

Кай вздрогнул, будто его ударили током.