Алекс Анжело – Вечность и Тлен (страница 32)

– Судя по тому, что мне сообщили, ты не нуждаешься ни в обучении управлению даром, ни в его сдерживании, – продолжил он тогда.

– Иногда я срываюсь. Редко, но…

– Все иногда выходят из себя, Сорель, и в этом нет ничего страшного, – заявил учитель, оставляя какую-то пометку в толстой тетради, лежащей перед ним.

Первой реакцией на его заявление было искреннее возмущение. Даэв передо мной смел так легкомысленно разговаривать о том, что всегда так беспокоило меня. Своим даром я вторгалась во что-то личное, касалась того, что мне не предназначалось.

Заметив мою реакцию, наставник, отложив в сторону записи, проговорил:

– Скажи мне, Сара, разве даэвы не злятся или не испытывают раздражение?

– Почему вы…

– Всегда ли окружающие скрывают эти свои эмоции? – продолжил Цецилий, не позволяя мне договорить. – А когда они, не сдержавшись, вымещают на окружающих своё раздражение, разве это не приносит остальным беспокойство?

Теперь я понимала, к чему он клонит. Я молчала, обдумывая новую точку зрения. Она в некотором роде поразила меня, ведь я никогда не думала о своём даре в таком ключе. Да, моя ситуация отличалась. И сравнение наставника всё же порождало бурю сомнений, но мне требовалось время, чтобы понять причины. Моё нежелание принять нечто новое, дающее мне оправдание? Или же пример учителя совершенно не отражает действительность, и поэтому я с ним не согласна?

– Тогда я могу не приходить? – спустя почти минуту молчания всё же спросила у него.

– Нет. Приходить ты обязана, – ответил он, будто решив окончательно меня запутать.

– Но для чего?

– Мы будем разговаривать.

После его слов я вновь задумалась, решив, что чего-то не понимаю. Ведь у любых поступков есть логика, её не может не быть. Но в тот момент я никак не могла её отыскать. И нашла ответ не сразу – мне понадобилось чуть больше месяца, чтобы понять специфику наших занятий.

Они дарили некое умиротворение, словно рассказав о своих мыслях, я заставляла их успокоиться. Что-то отдалённо похожее я испытывала рядом с Мораном. Немного. Словно мысли и эмоции раскладывались по полочкам.

Вот и в этот раз наша беседа выдалась будничной. Почти привычной, хотя я всё ещё была немногословна. В руке лежал кожаный шнурок с ограничителем моего дара. Кристалл имел насыщенный тёмно-фиолетовый оттенок. Всегда, когда я смотрела на него, то вспоминала о Ларак. Без этой вещицы эмоции подруги стали для меня открыты, и я вспомнила, насколько они могут быть яркими. Если Айвен переживала, я понимала это с довольно далёкого расстояния. В последнее же время дэва была подавлена. Она умело этого не показывала – не будь у меня дара, не догадалась бы. Кажется, что-то понимала Сильфа, которая, будучи эмпатом, любила прикасаться к другим и использовать свой дар без чужого разрешения.

– Я забрала его у неё. Ограничитель дара – это акт доверия. Думаю, я не совсем честна. Меня беспокоит то, что я чувствую других, и это приносит им беспокойство, но в то же время я привыкла проверять окружающих, – произнесла я медленно, сидя напротив наставника.

Когда я что-то рассказывала, то никогда не называла имён или чего-то конкретного, а наставник практически не выходил из своего кабинета и у моего года обучения занятий не вёл. Возможно, именно это позволяло мне немного расслабиться, хотя несколько месяцев назад, когда всё только началось, Цецилий был тем, кто разговаривал. Этот мужчина рассказывал о себе всё так, словно рассказывал о грехах в молитве Светлой богине. И теперь я даже знала о том, как в возрасте пяти лет он однажды стащил ценную мазь из запасов врачевателя из-за того, что она обладала розовым оттенком, показавшимся ему удивительным. После он использовал эту самую мазь для лечения ранки дерева – так он называл места без коры со смолой. Средство, хранящее в себе знания врачевателя, несколько особых трав и магических печатей, уже на следующий день помогло деревьям вырасти, стать толще и возвыситься над всем остальным лесом.

– Тебе неприятно, что та, о ком ты говоришь, не оправдала твоего доверия? – Цецилий положил локти на стол, подняв ладони и задумчиво соединив пальцы. Сара оторвала взгляд от одной из малахитовых черепашек, стоящих в ряд на столе дива. По словам Цецилия, он давно стал собирать эту коллекцию и в его спальне она ещё больше.

– Поначалу да. Хотя… это больше похоже на разочарование. Знаете… скорее всего, это оно, но я не могу быть точно уверена. Но мне не нравилось то, что моё решение критиковали, и в то же время она относилась халатно к ответственности, лежащей на наших плечах, как даэвов-воинов, – сказала я, вспоминая то, как Айвен забыла свой клинок в Академии Снов при походе в Турис, а после, не поверив мне, попыталась освободить наставника. – Я стала сомневаться в том, что она мне действительно «друг», – подытожила для себя правду, которая показалась пугающей.

Сейчас я находилась на каком-то новом этапе жизни, я понимала, что мир не делится на чёрное и белое так чётко, как раньше. Скорее, я наконец-то поняла истинный смысл. Но в то же время это открытые будто создало ещё больше путаницы.

– Сейчас, видимо, ты думаешь иначе?

– Не знаю. Я хочу помочь, но не понимаю как. – Уныние, которое часто овладевало Айвен, было одной из нескольких сложных эмоций и совершенно не походило ни на одно из чувств. Каждая эмоция являлась яркой по-своему, но уныние чувствовалось никаким. Словно бездна, наполненная лишь пустотой.

– Спроси совета, – предложил наставник, разъединяя пальцы рук.

– У вас? – Мои брови приподнялись.

– Нет. Может быть, у брата?

«Не думаю, что это хорошая идея» осталось не высказано вслух. Мысль возникла сразу, без промедления, отражая первую и истинную реакцию на предложение наставника.

Вдруг на его столе неподалёку от самой крупной черепашки зазвонил колокольчик, подвешенный внутри металлического фонарика для свечи. Наставник бросил на него быстрый взгляд.

– Извини, Сара. Но к сожалению, у меня возникли неотложные дела, – проговорил он, поднимаясь и тем самым намекая, что мне пора.

– Да, конечно, – отозвалась, оторвав взгляд от колокольчика и следом, возможно излишне резко, вставая со стула. – У меня самой скоро начнётся занятие.

– Случайно не тренировка с мечом? – спросил он, вежливо провожая к двери.

– Да. Вы догадались или знали?

– Догадался. – Уголок губ наставника приподнялся, у глаз появились морщинки.

Проследив за его мимолетным взглядом, я всё поняла.

– Я коснулась меча, – проговорила вслух.

У меня не было причин для волнений, а ведь я тянулась к Туманному именно в такие моменты. Он был красной связующей нитью. Твердью и незабвенностью в моей жизни. Я подумала о занятии и лишь поэтому дотронулась до эфеса меча.

– Верно, – подтвердил Цецилий и, распахнув передо мной дверь и отойдя в сторону, пропустил вперёд.

– До встречи, наставник, – попрощалась я, собираясь уже идти к лестнице.

– Сорель. – Вдруг негромкий голос заставил меня остановиться и обернуться. – Насчёт утерянного доверия… Чтобы лучше понять того, о ком мы сегодня говорили, постарайся в некоторых ситуациях стать на его место. Возможно, ты увидишь саму себя, – сказал, заметив моё нерешительное выражение лица. – Подумай, это может помочь. Найди то, что ты сможешь переложить на себя.

Помедлив, я кивнула, а дверь за моей спиной вскоре окончательно закрылась. Я стала спускаться по лестнице. Верхний уровень светлой башни имел беспорядочную планировку, словно под конец создатели этого места решили проявить свою небывалую фантазию. На самом деле же обе башни Академии Снов достраивались несколько раз в разное время, вырастая всё выше к небу. В некоторых местах изнутри можно было проследить стыки по едва отличимого иному оттенку камня. Светлая часть достраивалась трижды, а теневая целых четыре. Но ныне с земли казалось, будто они находятся на одном уровне, хотя на самом деле здание из чёрного камня было немного выше. Но в разных справочниках цифры разнились. Где-то называлось число около полуметра, в других чуть меньше. Думаю, подсчитать точно просто не получалось, поэтому среди учеников появилась привычка вспоминать о теневой башне в обычных разговорах.

«Это неизвестно так же, как и то, насколько теневая башня выше светлой» – в таком контексте звучали слова.

Наверху лестница тянулась от одного края, после сменялась короткой площадкой, ведущей к коридору с округлыми дверьми, и после вновь длилась уже до противоположной стены. В камне часто попадались вырезанные барельефы воинов с подписанными названиями их орденов и девизами этих обителей. Так я заметила барельеф давно покинувшего этот мир стража, принадлежавшего к светлому ордену Помнящих, чей девиз из-за прошедшего времени стал едва читаемым на твёрдой поверхности.

«Верность земле и преданиям», – разобрала я лишь потому, что уже знала его. Девиз, появившийся на истоке зарождения ордена, во времена, когда письменные хроники практически не велись.

Девиз был у каждого ордена. В ордене Сорель он упоминался редко: когда-то Долорес рассказывала, что её сын посчитал его безвкусным, поэтому в стенах обители он не встречался. Но мне он нравился. Словно призыв, будто клятва к вечному поиску справедливости.

«Да будет правда!» – так звучал девиз, который был избран при создании ордена.