Алекс Анжело – Сон и Пепел (СИ) (страница 16)

— Вы не понимаете, — шепчет он все тем же веселым тоном. — Мы не можем вернуться. Нас уже ждут в городе. Разве вы не хотите повеселиться? А как же девы радужного дома?

Из моего рта вырывается глухой протестующий писк.

Люций останавливается, пошатнувшись.

Юноша держит меня осторожно. Если наши тела соприкасаются, то между нами всегда остается ткань одежды. Хватило бы одного участка голой кожи, чтобы он упал и не смог подняться еще некоторое время. Уж развлекаться Люций точно бы не смог… Но вместо этого теневой див лишь встряхивает меня, сбивая концентрацию и гася магию.

— Я ведь тоже кое-что умею, Сара. И да, ты же любишь слушать учителя? Так вот, сегодня я буду твоим наставником и преподам тебе урок, — задорно сообщает он мне. — Иногда лучше признать чужое превосходство и сдаться.

Я чувствую себя униженной, и я вновь так зла, что, даже несмотря на обездвиживающие печати, меня пробивает дрожь.

«Он заранее подготовил запас печатей», — в то же время понимаю я.

Люций вновь на миг приостанавливается, чуть ослабляет хватку, заглядывая в мое лицо, — ему весело, и в очередной раз я осознаю: ему нравится издеваться надо мной.

— Но что делать с ней? Она же донесет на нас, как только мы снимем магию. — Теперь я узнаю спокойный тон Рафаиля.

Люций молчит всего секунду, пусть дорога продолжает идти в гору, но двигается он достаточно легко. Одна его рука держит мои ноги под коленями, другая под спиной.

— Мы возьмем ее с собой и оставим неподалеку от города, — отвечает Моран. — Городишко безопасный, рядом с лагерем. А когда пойдем обратно, освободим. Она тоже нарушит правила, поэтому никуда не пойдет.

Коэн тихо смеется, хваля друга за прекрасный план и в то же время ругаясь на прозорливых светлых святош. А уже через минуту между ними разгорается спор — все ли светлые даэвы в одинаковой степени праведны? И вообще, к чему придумывать для себя столько условностей?

Когда дорога уходит вниз, я слышу отдаленный шум — ночные звуки города. Его огни даже на большом расстоянии оставляют отсветы на густой листве и заревом мерцают над верхушками деревьев.

Вскоре Люций останавливается и опускает меня на землю, небрежно, так что я ощущаю легкую боль в руке. Я безвольно лежу, чувствуя свежий запах травы и мелкие веточки и камни, упирающиеся в спину.

Моран, схватив за плечи, поднимает меня и прислоняет к стволу дерева. Я постоянно заваливаюсь и едва не падаю обратно, а он с невозмутимым видом раз за разом поправляет, возвращая меня на место, словно какую-то куклу.

Моя голова опущена, и я вижу лишь его ноги и торс.

— Побудешь здесь. Мы постараемся не забыть тебя забрать, — говорит он, вновь похлопав по моему плечу.

Рафаиль замечает:

— Ты точно бесстрашный. Что делать будешь, если она мстить начнет? А вдруг главе своего ордена пожалуется? Она же его дочь. Или брату…

— Насколько я слышал, приемная. Да и никто не станет поднимать шум из-за мелких дрязг между учениками. Еще один день, и мы разъедемся по домам. Какое мщение? — искренне удивился Люций. — Самое главное сейчас — это то, что мы просто обязаны побывать на ночных улицах Туриса. Преодолеть такое длинное путешествие и не развлечься? Нет, это невозможно.

Вскоре их голоса затихают вдали. Постепенно приходит безмолвие, а я остаюсь одна. Сила обездвиживающих печатей держится долго, и можно не пытаться самостоятельно выбраться из их оков. Не стоит и надеяться, что Моран допустил ошибку в знаках. Я видела длинные изящные линии на одном из листов — они идеальны.

Я прогоняю неспокойные мысли, что сжигают все внутри, и прикрываю глаза. Но как ни стараюсь, смех Морана еще долго стоит в моих ушах. Он становится то громче, то тише. И лишь спустя час я наконец чувствую долгожданное спокойствие и умиротворение.

Я осмысливаю ситуацию и принимаю решение.

Насколько план Люция логичен, настолько же в моих глазах бесполезен. Див не учел одну важную вещь — я не собираюсь молчать. Даже получив наказание, сочту его справедливым. Моя ошибка лишь в том, что я позволила себя схватить. В схватке с порождениями не будет никаких оправданий, не стоит их искать и сейчас.

Проходит еще примерно пару часов, и я, кажется, начинаю засыпать. Но ноющая боль затекшего тела не позволяет мне погрузиться в мир сновидений. Я балансирую на грани, сознание то ускользает, то возвращается вновь. Как вдруг тишину разрывает людской крик — полный ужаса, надрыва. Он угасает так же быстро, как возникает. Сердце в груди подпрыгивает и бьется с новой силой, а я будто острее чувствую, как ноют мышцы.

Крик повторяется, но он другой — женский, а вскоре к нему присоединяется еще один. Всего мгновение, и, словно нарастая, чужие вопли сливаются в унисон.

Что это?

Кровь стучит в висках. С каждым мгновением я все сильнее ощущаю свое бессилие. Я одна. Вокруг ни души. Лишь темные стволы деревьев, посеребренные лунным светом.

Далекие крики неожиданно сменяются затишьем. Гомон города, словно потеряв пронзительные ноты, почти не слышен.

Мое дыхание становится оглушительно громким, как и биение сердца, что, кажется, с удвоенной силой разгоняет кровь по венам. Подкатывает паника, которая словно по дуге взвивается вверх, когда вдруг раздается треск веток и шуршание травы.  Почти сразу слышатся чьи-то шаги — резкие, но в то же время мощные и быстрые.

И я вспоминаю абзац из учебника.

«Конечности ревенантов из-за застоя крови постепенно деревенеют, но в то же время силы в них становится так много, что они способны рушить деревья. Если это происходит, то захваченного темной энергией человека больше не спасти. Он мертв».

Мне страшно. Тело дрожит, а печати мерцают, сдерживая любые попытки пошевелиться, и все что мне удается — это лишь приподнять голову. Как раз к тому моменту, как из леса выходит эта тварь.

Она будто окружена алым ореолом, и она голодна.

Кожа ревенанта потемнела, точно намазанная сажей, у виска отсутствует клок волос, содранный прямо с кусочком скальпа и теперь алеющий еще не высохшей кровью. Все лицо в крови, она окружает его рот, затрагивает кончик носа. Зубы уже немного изменились — заострились, чтобы лучше разрывать мясо. Одежда простая, пусть и порванная, — платье из темной ткани с белым передником. Это женщина, но мне тяжело определить ее возраст.

Сердце с каждым ударом сильнее бьется о ребра. Мне кажется, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Но в то же время я цепенею, будто ледяная фигура, а картинка происходящего передо мной сливается с другой.

Темная ночь. Разломанная в щепки дверь, явившая взору почти такую же тварь. Но только со знакомым до боли лицом. Так что при первом взгляде спросонья я не понимаю случившееся.

Кажется, в этот самый миг в лесу я разучилась дышать. Призраки прошлого в очередной раз настигли меня. Легкие болят. Перед глазами темнеет. Еще немного, и я просто позволю себя разодрать.

«Сара, посмотри на это с другой стороны — самое страшное ты уже пережила. И теперь ничто другое не потрясет тебя так сильно. В какой-то степени это хорошо. Многие даэвы погибли рано, потому что не справились со своим страхом», — голос бабушки Фредерика звучит ярко, спокойно, пытливо. Как всегда, она права.

Движения ревенанта резкие — я словно слышу, как скрипит его тело. С каждой жертвой и минутой оно становится сильнее.

Я ощущаю, как требовательно взывает ко мне сталь Туманного, но воспользоваться им мне не дано. Печати не снять. А лес вокруг выглядит как никогда спокойно, и даже яркая луна на небе совершенно обычная. Ничто не говорит о том, что я вот-вот умру. Мир безмятежен.

Тварь издает рык. В глазах ее мерцает блеск. Нас разделяет не больше пятнадцати метров.

А мои эмоции утихают. Мне кажется, за какой-то ничтожный миг я вовсе лишаюсь всех чувств. Внутри будто воцаряется пустота. И я наконец-то нахожу способ остаться в живых.

Тварь падает на четвереньки, стремительно перебирая руками и ногами, несется ко мне… И вдруг останавливается. Делает еще шаг и, скуля, валится на землю. Разрывает почву, крутится волчком, пытаясь избавиться от магии. Постепенно издаваемые ею звуки становятся все более визгливыми и противными. Она словно животное, которое режут тупым ножом.

Так продолжается несколько минут. Я чувствую, что уже на пределе. Мертвые не испытывают эмоций, но разум ревенанта соткан из грехов, и если в него нагло пытаются примешать нечто противоположное, это приносит боль.

Смерть близко. Она медленно подбирается ко мне, сминая сопротивление.

И я почти теряю сознание от головной боли, что разрывает мозг, когда слышу крик:

— Она здесь!

Коэн застывает на краю леса. Смотрит не на меня, а на мертвеца, что мечется на земле в метре от моих ног. В глазах дива застывает ужас, его лицо искажается, он готов закричать. Пятится и, спотыкаясь, падает на землю. А я смотрю на его метания безразлично, у меня нет никаких мыслей.

За спиной юноши появляется кто-то еще — я уже не могу рассмотреть черты, мир вокруг плывет. Некто останавливается, сталь, что блестит в его руке, опускается — он тоже напуган.

А я закрываю глаза, больше не в силах держать их открытыми. Все мои действия были направлены на то, чтобы выторговать себе лишние секунды жизни, но теперь и это, кажется, потеряло смысл.

В голове невольно возникают вопросы.

А почему я борюсь? Хочу ли я вообще жить?